Счетчик, или Как я через одну лампочку в честные люди вышел

Вот говорят: живи по совести — и будет тебе спокойствие да уважение. Врут, братцы мои. От совести в коммунальной квартире одни убытки и мозоль на самолюбии.

А дело было такое.

Живем мы вшестером. То есть комнат шесть, а народу — кто ж его считал, народу много. И на всю эту, извиняюсь, коммуну — один счетчик. Электрический. Висит в коридоре, тикает себе, а раз в месяц приходит квитанция, и начинается, братцы мои, самое интересное.

Потому что делим мы этот свет по лампочкам.

Способ, я вам доложу, дремучий. Управдом наш, Егор Тимофеич, обошел раз квартиру, пересчитал у каждого лампочки — у тебя две, у тебя три, у Пряниковой аж четыре — и постановил: кто больше лампочек навесил, тот больше и платит. Резолюция. С печатью.

И вот тут-то, братцы, вся моя жизнь и перевернулась.

Потому что у меня — две лампочки. Всего. Одна над столом, одна над кроватью, и та вполнакала, керосиновой родней светит. Я человек скромный, живу тихо, свет жгу по нужде, а не для форсу. А плачу — как за три. Потому что Пряникова свои четыре лампочки завесила абажурами, и Егор Тимофеич две из них попросту не разглядел. Проглядел, значит. А я плати.

Обидно.

Месяц терплю, другой терплю. А на третий — как что-то в груди у меня толкнулось, будто кто в бок кулаком двинул: доколе, Матвей Кузьмич? Доколе честному человеку за чужой абажур отдуваться?

И придумал я гениальное.

— Поставлю, — говорю супруге, — свой собственный счетчик. Персональный. Пущай он мой свет отдельно считает, до последней, можно сказать, искры. И тогда — доказательно! По науке! Никакой Пряниковой на меня уже не свалить.

Супруга посмотрела на меня так, знаете, с сомнением. Как на примус, который вот-вот рванет.

— А деньги? — говорит.

— Деньги, — говорю, — тлен. А справедливость — вечна.

Купил я счетчик. Шесть рублей сорок копеек, между прочим, не тлен вовсе, а полторы получки за вычетом обедов. Принес, как икону, обеими руками. Вызвал монтера — еще рубль. Монтер, надо сказать, мужчина был выпивающий, но идейный: посмотрел на мою проводку, крякнул, почесал за ухом и говорит:

— Присобачим. Дело плевое.

И присобачил. Повесил мой счетчик рядом с общим — гордо так, отдельно, будто орден на груди. Я аж прослезился от торжества. Стою, любуюсь. Соседи ходят мимо, косятся. Пряникова фыркнула, юбкой вильнула — молчит. А что ей сказать? Наука!

Целый месяц я, братцы, жил, можно сказать, королем. Свет жег гордо. Захочу — включу над кроватью. Захочу — над столом. Мой счет! Мой! Пущай крутится, голубчик, все равно мало накрутит, я ж скромный.

И вот приходит конец месяца.

Снимаю показания. Наклонился к стеклышку, читаю цифру — и, знаете, в глазах у меня потемнело раньше, чем в коридоре при выключенном свете.

Потому что мой персональный, честный, идейный счетчик накрутил ВТРОЕ против прежнего.

Втрое!

Я обомлел. Я к монтеру. Монтер пришел, опять почесал за ухом — он, видать, только этим местом и думал, — полез в проводку, поковырялся и выдал:

— А чего ж ты хотел, хозяин. Я твой счетчик к общему проводу подцепил. Он у тебя теперь весь коридор считает. И лампочку на лестнице. И Пряниковой утюг.

Тут, братцы мои, я и сел. Прямо на табурет, а табурет возьми да и хрустни — но это уже мелочи.

Выходит, я на свои шесть рублей сорок копеек купил машинку, которая честно, до последней искорки, считает чужой свет. И платить по ней теперь — мне. Потому что счетчик-то персональный. Мой. С печатью, можно сказать, совести.

Пряникова, стерва, узнала — и в тот же вечер утюг гладить села. Часа на два. Гладит и напевает. А я стою в коридоре, смотрю на свою покупку и думаю думу.

Снять? Так рубль монтеру плати. Оставить? Так разоришься на чужих утюгах.

Оставил.

Теперь плачу за весь коридор, за лестницу и за Пряниковой гардероб. Зато — по совести. Персонально. И, главное, все соседи меня зауважали. Здороваются. Кланяются. Еще бы: единственный человек в квартире, который за электричество платит честно.

За всех.