Самовар, или Как Макар Нефедов всю деревню чай пить переучивал

Самовар Макар Нефедов привез из райцентра на попутной полуторке. Всю дорогу держал на коленях, обняв, как хворого ребенка, и шоферу слова не сказал — боялся расплескать значительность момента.

Ведерный. Медный. Тридцать два рубля сорок копеек — считай, полпенсии.

— Это, Нюра, не самовар, — объявил он с порога. — Это, если хочешь знать, культура в чистом виде.

Нюра культуру оглядела. Культура была с одного боку мятая и припахивала зеленкой — чем ее там в сельпо наводили на блеск перед продажей, одному лешему ведомо. Но Макар на вмятину глядеть запретил. Он глядел в корень.

А в корне у него сидела мысль. Давняя.

Мысль была такая, что чай в деревне пить не умеют. Совсем. Вот щи варить — это пожалуйста, это каждая баба от рожденья. А чай — нет. Чай — он тонкости требует, как и всякое высокое дело.

— Ты гляди, как Авдотья пьет, — говорил он Нюре, и голос у него делался скорбный, будто на похоронах. — В блюдце нальет, сахар за щеку сунет — и пошла дуть. Фыр, фыр. Как лошадь из ведра. Это разве чай? Это водопой.

Нюра молчала. Она-то сама пила вприкуску и тоже с блюдца — а как еще? — но спорить с Макаром было все равно что с ветром: шуми не шуми, он свое.

Главная же его наука была про дымок.

Чай, учил Макар, должен пахнуть дымком. А дымок правильный бывает только от шишки. Не от чурки, не от лучины, не от газеты, прости господи, которой иной неуч самовар разжигает, — а строго от еловой шишки. Он даже собирал их загодя, в мешок, и сушил на печи, и мешок тот никому трогать не велел под страхом.

— От шишки, — говорил, — в чае является смысл.

У лавки он эту теорию излагал всякому, кто притормозит. Народ слушал, почесывался, расходился. А кто-то возьми и ляпни:

— Да брешешь ты все, Макар. Чай он чай и есть. Хоть на коровьей лепешке кипяти — сладкий будет.

Вот тут Макара и заколотило.

— На лепешке?! — Он аж шапку сдернул. — Да ты знаешь, что в приличном доме за такие слова от стола отлучают? Приходи в субботу. Приходи, темный человек. Я тебе покажу, что есть чай, а что — водопой.

И пошло. Слово за слово, и позвал Макар на субботу полдеревни. А главное — зазвал Савелия Ильича, учителя на пенсии, человека в очках и при авторитете. Савелий Ильич в свое время в самой Вологде бывал и чай, по слухам, пил даже из тонкого стакана. Его слово было — закон.

К субботе Макар не спал.

Самовар выставил на стол посреди горницы, надраил до солнца. Шишки отобрал одна к одной. Сапог приготовил — раздувать. И как народ собрался, начал он действо.

Раздувал сапогом истово, с лицом строгим, будто дьякон кадилом машет. Шишки трещали. Дым валил. Макар при этом не умолкал ни на минуту — про смысл, про дымок, про то, что нынешний человек от корней отбился и чай хлещет без понятия, как воду из-под крана, которой в деревне, слава богу, и нету.

Наконец разлил. Торжественно. По кругу.

Савелий Ильич отхлебнул. Поднял бровь. Подержал во рту, как знаток.

— А ведь… дымком-то и вправду тянет, — сказал он важно. — Тонко. Благородно.

Горница так и выдохнула. Народ закивал, зачмокал: дымок, дымок, ишь ты! Макар выпрямился во весь рост. Он стоял победителем — большой, красный, счастливый.

— А я что говорил! — гремел он. — От шишки является смысл! А вы — лепешка, блюдце, фыр-фыр…

И тут Нюра, которая весь вечер тихо подливала из-за печи, возьми да и вздохни:

— Макарушка, да ты не труди себя так. Самовар-то по шву течет, я еще в среду приметила. Я на плите грела, на обычных чурках. А шишки твои в печи зазря дотлевали — для духу.

Тишина.

Савелий Ильич осторожно поставил блюдце. Народ глядел то на самовар, то на Макара, то в потолок — кто куда, лишь бы не захохотать первым.

Макар постоял. Подышал. Оглядел горницу — полную, теплую, набитую соседями под завязку.

— Ну и что, — сказал он наконец, и голос у него был твердый, как половица. — Ну, течет. А смысл-то явился? Явился. Дымком-то запахло? Запахло. Собрались же? Сидим же, люди-то, рядышком? Вот тебе и самовар. Тридцать два рубля сорок копеек — и вся деревня в одной горнице. Где ты такое еще за эти деньги видел, темный человек?

И, подумав, добавил уже совсем тихо, себе:

— А шов… шов я к четвергу запаяю. Это дело поправимое.