Самокат, или Как я себе ветер в долг брал

Вот говорят: сел на самокат — и лети себе, как молодой, ветер в ушах, копейки за минуту. Врут, братцы мои.

Я на этой электрической метле честь свою через полгорода на собственном горбу протащил, а под конец еще и заплатил. За что заплатил? А за то, что дурак. Так бы в квитанции и написать: с гражданина такого-то — за глупость, триста сорок рублей. И то дешево.

А началось все с внука. Гостил он у меня в июне, и повадились мы с ним гулять до метро. Идем, значит, культурно, а вдоль тротуара стоят они. Желтые. В ряд. Рогатые, на двух колесиках, с фонариком спереди — самокаты эти, будь они неладны.

Внук возьми да и скажи:

— Дед, а хочешь прокачу?

Меня, братцы, аж под ложечкой кольнуло. Прокачу. Это меня-то? Мне, между прочим, шестьдесят три, и я в свое время на мотоцикле «Урал» с коляской ездил так, что участковый Селиванов при виде меня в кусты нырял. А тут — прокачу.

— Сам, — говорю, — прокачусь. Не маленький.

Внук хмыкнул. Достал телефон, поводил пальцем, приложил к рогатой — та пикнула, моргнула зеленым и заурчала, зараза, тихо так, вкрадчиво. Будто кот, которого гладят не за то.

— Держи руль. Правой газуй потихоньку. Только, дед, из зоны не выезжай.

— Из какой такой зоны?

— Ну, из синей. На карте синим закрашено. Выедешь — она заругается.

Заругается. Ладно. Стал я на площадку двумя ногами, как на эшафот, взялся за руль. Стою. И вроде бы страшно, а вроде и гордость играет: смотрите, дескать, граждане, дед на технике.

Граждан, правда, не было. Одна старушка с тележкой. Ну хоть старушка.

Нажал я правой рукой. Легонько.

Ой, братцы.

Она как рванет! Ветер в лицо, фонари мимо, штанина полощется — красота! Лечу, а внутри все поет: живой я еще, живее многих! Старушку с тележкой обогнал так лихо, что она мне вслед что-то доброе крикнула. Я не расслышал. И слава богу.

Лечу дальше. Дом свой проехал — думаю, дай круг сделаю, пусть соседи полюбуются. Мимо лавочки, где Пал Палыч с домино сидит. Он рот раскрыл. Я ему рукой — вот так, небрежно, будто всю жизнь по воздуху езжу. Руль вильнул. Я руль обратно. Ничего, выправил. Мастерство не пропьешь.

И вот тут-то она и запела.

Сначала тихонько: «Вы покидаете зону поездки». Голос женский, ласковый, а внутри — ехидство. Я на голос-то и не понял откуда он. Из руля? Из кармана? Внук телефон себе оставил, а мне, стало быть, эта самая барышня прямо из железки в уши шепчет.

— Куда я покидаю, — говорю ей вслух, как дурак. — Я по родной улице еду.

А она свое: «Пожалуйста, вернитесь в зону обслуживания».

И — тормозить начала. Сама. Без меня. Я газую правой изо всех сил — а она замедляется, замедляется, будто в кисель въехала. И встала. Посреди тротуара. Огонек с зеленого на красный сменила и смотрит на меня этим красным глазом, как теща на зятя.

Стоп.

Приехали.

Стою я, братцы мои, посреди чужой улицы, за две остановки от дома, верхом на желтой железке, которая ехать отказывается наотрез. И назад в эту синюю зону надо. А куда она, синяя, — поди пойми. Карта у внука. Внук у метро. Я — тут.

Делать нечего. Слез я и повел ее руками. Как козу на веревке. Только коза хоть идет сама, а эта — двадцать кило мертвого веса, колесики не крутятся толком, упирается. Веду ее по тротуару, пыхчу, взмок весь, рубаха к спине прилипла. А она у меня в кармане — телефон-то мой был подключен, оказывается, минутку эту подлую все тикает. Кап. Еще кап. Едешь ты, стоишь ты, за рога ее по городу таскаешь — плати. За что? А за минуты. Минута — она и стоя минута.

Мимо Пал Палыч идет. Тот самый, с домино.

— Тимофеич, — говорит, — ты чего это самокат выгуливаешь? Он у тебя захворал?

Я бы ему ответил. Да дыхания не было. Только рукой махнул — небрежно так, будто я его нарочно выгуливаю. Для здоровья. Оно и вышло для здоровья: приполз я к метро мокрый, как мышь, ноги гудят, в груди кузнечный мех ходит.

Внук стоит. Телефон в руке.

— Дед! Ты где катался? Тут написано — поездка тридцать восемь минут, ты за зону выехал, самокат заблокировался...

— Заблокировался, — говорю. — Он, братец, характер имеет. Как участковый Селиванов.

Пришел я домой, сел. Отдышался. А вечером внук показывает: списали с карты триста сорок рублей. Из них за езду — рублей сорок. А триста — за что, спрашиваю?

— А это, дед, аренда. Пока ты его пешком вел, счетчик-то шел. Он же не знает, что ты идешь. Он думает, ты едешь.

Вот оно как, братцы мои.

Он думает, что я еду. А я иду. И между этими двумя мыслями — ровно триста рублей. Вся, можно сказать, разница между молодостью и мною.

С тех пор мимо желтых я хожу пешком. Гордо. Медленно. Зато бесплатно. И знаете что? Ветер в ушах — он и пешком свистит. Даром. Надо только идти побыстрее да не оглядываться на Пал Палыча.