Самокат, или Как я на восьми рублях в минуту в молодость въезжал

Вот говорят: самокат в городе — это, гражданин, молодость и полная тебе свобода. Встал на дощечку, нажал пальцем — и летишь, как птица, мимо всех, а прохожие оборачиваются и завидуют. Врут, братцы мои. Я через один такой самокат девятьсот с лишним рублей в асфальт вкатал, всю набережную по четыре раза объехал и соседку свою, Клавдию Петровну, из уважения в жалость перевел. А началось все, как водится, с внучки да с телефона.

Приехала внучка. Настя. Поставила мне в телефон приложение — желтенькое такое, «Стриж» называется. «Дед, — говорит, — тут по всему городу самокаты стоят. Захотел прокатиться — раз, и поехал. Восемь рублей минута. Дешево». И укатила. А слово осталось.

Восемь рублей. Минута. Я это слово, как леденец, за щекой погонял. И, знаете, задумался.

Дело в чем. Живет у нас в подъезде Клавдия Петровна. Вдова, сама себя носит бодро, а на меня, старого, поглядывает как на мебель — вроде и стоит в углу, а вроде и списать пора. Обидно. И вот выхожу я как-то во двор за хлебом, а он стоит. Желтый. У самой скамейки. Дожидается, можно сказать, лично меня.

А на скамейке — Клавдия Петровна. С авоськой.

Ну тут во мне что-то и екнуло. Не сердце даже — а вроде как гордость под ребрами зашевелилась, старая, забытая. Дай, думаю, прокачусь. До аптеки и обратно. Чтоб она, значит, видела: жив еще курилка, не в углу пылится, а по последней моде передвигается.

Тыкнул пальцем в телефон. Пикнуло. Самокат под руками задрожал, ожил, огоньком мигнул. «Поехали», — говорю ему шепотом. И встал на дощечку.

Братцы мои.

Он как рванет. Я и газу-то чуть коснулся — большим пальцем, легонько, — а он подо мной сиганул вперед, как жеребец, которому под хвост крапивы сунули. Авоська моя — в одну сторону, картуз — в другую, а я вцепился в руль и лечу. Мимо скамейки. Мимо Клавдии Петровны. Она рот раскрыла — не то ахнуть, не то поздороваться, — а я уже за угол заворачиваю.

— Здрасьте, Клавдия Петровна! — кричу через плечо, для достоинства.

А самого мысль одна: как эту машину остановить.

Тормоза-то я не спросил. Настя показывала, да я, старый дурак, мимо ушей пропустил — глядел, как леденец рассасывается, восемь рублей за минуту. А теперь минуты эти капают, капают, и каждая по восемь, и все — из моего кармана.

Ну, доехал до аптеки. Ногой затормозил, по-стариковски, чуть подошву не оставил. Слез. Дай, думаю, тут его и брошу, поездку закрою. Тыкаю в телефон — а он не закрывается. Пишет: «Завершить поездку можно только в специальной зоне». И картинка — где эта зона. У реки. За три квартала.

Братцы. Восемь рублей минута — а мне еще три квартала пилить.

Сел обратно. Поехал к реке. Приезжаю — а зона, оказывается, вот она, синим на карте нарисована, да только на местности ее ни синим, ни каким. Асфальт, скамейки, урна. Где зона? Кружу. Раз объехал набережную — телефон пишет: «Вы не в зоне». Второй раз объехал — «не в зоне». Третий.

А народ уже смотрит. Идет по набережной публика, гуляет, мороженое ест, а тут дед седой на желтом самокате круги нарезает, как карась в тазу, и в телефон, ругаясь, тычет.

— Дедуль, вам плохо? — спрашивает какая-то барышня.

— Мне, — говорю, — гражданочка, хорошо. Я катаюсь. Для здоровья.

А у самого уже руки трясутся и в кармане, чую, целое состояние вытекает.

Наконец пристала одна девчонка, лет пятнадцати, с зелеными волосами. Поглядела, посмеялась — не зло, а так, по-доброму — и все за меня в телефоне устроила. Сфотографировала самокат в квадратике, нажала куда надо. Пикнуло. «Поездка завершена». И — цифра.

Девятьсот четырнадцать рублей.

Плюс, отдельной строчкой, штраф. Восемьдесят. За «парковку вне зоны» — это когда я у аптеки-то остановился, дурак, посреди тротуара.

Возвращаюсь домой пешком. Хлеба не купил — про хлеб-то я и забыл. В кармане пусто, в груди еще пустее. А во дворе — Клавдия Петровна. Все на той же скамейке сидит, авоську баюкает.

— Ну как, — говорит, — Пал Сергеич, покатались?

И смотрит. Жалостливо так. Хуже, чем на мебель. Как на внука, который с горки навернулся.

— Покатался, — говорю. — Молодость, Клавдия Петровна. Свобода. Ветер в лицо.

— Оно и видать, — вздыхает. — Вон у вас картуз-то где-то ветром унесло.

И верно. Картуза нет. Так и остался лежать у скамейки — там, где я в молодость въезжать начал.

Схожу завтра. Поищу. Пешком.