Роман без единой точки на 40 страниц: почему Фолкнера боятся даже профессора

Собственно, начнём с факта, который многих ошарашит. Одно предложение у Уильяма Фолкнера растягивается на полторы тысячи слов. Полторы тысячи. Без точки. Книга рекордов однажды зафиксировала это как достижение для англоязычной прозы — предложение из романа «Авессалом, Авессалом!» длиной 1288 слов. Попробуйте прочитать это вслух на одном дыхании. Не получится. И это не выпендрёж автора — это способ мышления, который он навязывает читателю силой.

Сегодня — 64 года, как его не стало.

Дата не круглая, никто не будет устраивать по этому поводу салют. Но именно такие «некруглые» даты хороши тем, что заставляют вспомнить не миф, а реального человека — тучного, пьющего, поначалу никому не нужного писателя из Миссисипи, чьи книги при жизни расходились тиражами в несколько сотен экземпляров. Да-да, автора нобелевского калибра одно время печатали микроскопическими партиями, а сам он подрабатывал на почте — и его же оттуда уволили. За то, что читал журналы вместо того, чтобы разносить их адресатам.

«Шум и ярость» (1929) — книга, где первая часть написана от лица умственно отсталого тридцатитрёхлетнего мужчины, воспринимающего время нелинейно, скачками, без единого ориентира для читателя. Ни дат. Ни пояснений. Читатель плавает в этом потоке, как щенок, брошенный в холодную воду, — выплывай как хочешь. Многие бросают книгу на пятидесятой странице. И зря: дальше начинается совсем другая история, вернее, та же самая, но глазами трёх разных рассказчиков, и только к финалу пазл более-менее складывается.

Вот в чём фокус: Фолкнер не объясняет. Никогда. Ни в одном романе. Он ставит читателя в положение человека, который вошёл в разговор посреди фразы и вынужден по обрывкам восстанавливать, кто кому кем приходится и что вообще произошло. Раздражает? Ещё как. Но именно так работает память живого человека — рвано, кусками, без удобной хронологии для стороннего зрителя.

Бесит. Работает.

«Когда я умирала» (1930) написана за шесть недель — Фолкнер утверждал, что ни разу не правил рукопись, хотя биографы этому не особо верят, и правильно делают. Пятнадцать рассказчиков, включая покойницу (да, у мёртвой женщины Адди Бандрен тоже есть собственная глава — попробуйте это переварить). Семья везёт гроб матери через затопленную реку и горящий сарай к месту захоронения, потому что так она просила при жизни, и по пути теряет мулов, ломает сыну ногу и хоронит заживо, кажется, остатки здравого смысла. Чёрная комедия? Трагедия? И то, и другое сразу — Фолкнер вообще не признавал, что жанры обязаны сидеть по отдельным клеткам.

Теперь к делу — почему это касается нас, а не только аспирантов кафедры англистики. Поток сознания, которым сегодня пользуется буквально каждый второй автор литературной прозы, от Дэвида Фостера Уоллеса до какого-нибудь модного дебютанта из премиального шорт-листа, — не изобретение одного лишь Джойса. Фолкнер довёл этот приём до предела именно на американской, южной, послевоенной почве, показав: раздробленное сознание — не эксперимент ради эксперимента, а точный инструмент для описания травмы. Травмы рабовладельческого Юга. Травмы Гражданской войны. Травмы распада патриархальной семьи, которая держалась на враньё дольше, чем должна была.

Йокнапатофа — вымышленный округ, придуманный Фолкнером для четырнадцати романов и десятков рассказов, — стала образцом того, что позже назовут «своей вселенной» у писателей. Маркес прямо признавал это влияние; Тони Моррисон писала диплом по Фолкнеру задолго до того, как стала той самой Тони Моррисон; Кормак Маккарти унаследовал у него не только южный колорит, но и привычку строить предложения без единого знака препинания там, где грамматика вообще-то требует хотя бы запятой. Без старика из Оксфорда, штат Миссисипи (не Англия — путают постоянно, важное уточнение), вся современная американская проза выглядела бы иначе. Беднее. Линейнее. Скучнее.

При этом сам он был, мягко говоря, не подарок. Пил запоями — настолько, что однажды его госпитализировали прямо во время работы над голливудским сценарием; в быту бывал резок и высокомерен, а Нобелевскую речь 1949 года произнёс так тихо, что половина зала её попросту не расслышала. Спасибо, что текст потом растиражировали в газетах — иначе одна из лучших речей о предназначении литературы XX века затерялась бы где-то между церемонией и банкетом.

Умер он 6 июля 1962 года от сердечного приступа, случившегося через несколько дней после падения с лошади, — до обидного прозаично для человека, придумавшего самые изощрённые повествовательные конструкции столетия. Ирония, которую он сам, вероятно, оценил бы мрачно и коротко. Одним словом. Без запятых.

Так что если сегодня вам попадётся книга, где на странице нет ни единой точки, а автор явно не собирается ничего вам разжёвывать, — не спешите закрывать её и ставить единицу. Возможно, где-то там, в Оксфорде, штат Миссисипи, усмехается человек, который шестьдесят с лишним лет назад доказал простую вещь: читателя не обязательно вести за руку. Иногда полезнее его как следует запутать — чтобы он наконец начал думать сам.