Роль без лица

Маски ее не любили.

Пава прижимала личину к лицу — липовую, теплую, с чужими бровями вразлет, — а та держалась ровно три вдоха и сползала. Соскальзывала, как мокрое мыло. Падала на доски сцены с деревянным «тук». И весь курс опять хихикал в кулак.

Тук.

На Личинном Дворе учили простому и невозможному: надеть маску так, чтобы приросла. Чтобы стала лицом, а лицо — ролью. Хочешь сыграть короля — бери королевскую личину, она нальет тебе в жилы королевскую спесь. Хочешь горе — вот плакальщица, только держись, зальет. Адепты второго курса уже носили по три личины за утро и не путались. А Пава за полгода не удержала ни одной.

«Безличная», — записал магистр в ее листе. Красными чернилами. Как приговор.

В мастерских пахло клеем, липовой стружкой и лаком. Маски висели по стенам рядами — сотни лиц, и все спали. Так говорили: личина спит, пока ее не наденут. Пава ходила вдоль них и чувствовала, как они косятся. Не любят. Ну и пусть.

Дроля, ее единственная подруга, считала иначе.

— Да они тебя боятся, дуреха, — Дроля болтала ногами, сидя на реквизитном сундуке, и грызла сушеное яблоко. Дроля вообще все делала громко: ела, смеялась, играла злодеек так, что первый ряд вжимался в кресла. — Смотри: на всех липнут, на тебе — нет. Значит, ты им не по зубам.

— Или я бракованная.

— Или бракованная, — легко согласилась Дроля. — Одно другому не мешает.

Личины для Двора вырезал Тиша. Молчаливый, с вечной стружкой в волосах, он сидел в углу мастерской и оживлял дерево — водил кистью по глазницам так, что мертвая липа вдруг начинала глядеть. На Паву он глядел тоже. Молча. И однажды вырезал ей личину сам — не по канону, без чужих бровей, гладкую, почти пустую. «Попробуй эту», — сказал. Не приросла и эта. Но он не расстроился, а как-то странно кивнул, будто проверял что-то свое.

За неделю до выпускного зачета ее вызвал Суфлер.

Суфлера никто толком не видел. Он жил в будке под сценой — деревянном коробе с дыркой, откуда подсказывал забытые слова. Голос знал весь Двор, лицо — никто. Говорили, что и лица-то у него нет: сросся с ролью суфлера так, что снять уже не выйдет.

— Пава, — сказал короб ее же интонацией; он умел говорить чужими голосами. — Тебя завтра завалят. Ты это знаешь.

— Знаю.

— И придешь все равно.

— Приду.

— Хорошо, — сказал короб. — Приходи. Только запомни: когда все пойдет наперекосяк, не надевай ничего. Слышишь? Ничего не надевай.

Зачет держали при полном зале. Комиссия в первом ряду, свечи в рампе, запах горячего воска и пыли. Аглая, звезда курса, вышла первой. Ее личина — Царица в горе — прирастала мгновенно, будто всегда там была. Аглая играла так, что старший магистр утирал глаз. Овация.

А потом Царица не снялась.

Аглая потянула — маска держалась. Дернула — держалась. Личина въелась в кожу, и сквозь прорези глаз плеснуло настоящим ужасом, уже не сыгранным. Аглая захрипела чужим, царским голосом, которого не хотела, — маска говорила за нее и не отпускала, наливала в нее горе, которого хватило бы на десять похорон. Зал вскочил. Магистры кинулись, схватились, тянули — липа не поддавалась. Хуже: под их руками Аглая начала оседать, гаснуть, будто личина выпивала ее саму.

— Ножом! — крикнул кто-то.

— По коже нельзя, убьете!

Ничего не надевай.

Пава не помнила, как оказалась на сцене. Помнила только руки — свои, пустые, ничьи. Она взяла лицо Аглаи в ладони, как берут раскаленный чан, — и потянула. Не маску. Себя. Свое «ничье», в которое не липнет ни одна роль, она просунула туда, где личина срослась с кожей.

И личина отпустила.

Соскользнула ей в ладони — теплая, живая, злая. Сползла, как всегда сползала с самой Павы. Только теперь это было не позорное «тук». Это было спасение.

Аглая упала на доски, глотая воздух, — бледная, зареванная, живая. Своя. С собственным, ничем не занятым лицом.

Тишина стояла долго. Потом из будки под сценой раздался голос Суфлера — на этот раз свой, старый, без чужих красок:

— Вот зачем нам нужны безличные.

Он выбрался наружу — впервые на памяти Двора. Лица у него и правда почти не было: гладкое, стертое, как затертая монета. Он оглядел зал.

— Личина — сила. Но иногда она заигрывается и не хочет слезать. Кто-то должен уметь ее снять. Тот, к кому она сама не липнет. Основательница Двора была такой же, как эта девочка. И я. Нас не учат играть. Нас учат — расколдовывать. — Он повернулся к Паве. — Зачет, адептка, ты сдала. Единственная за десять лет.

Вечером во дворе пахло тающим свечным салом и мокрой брусчаткой. Тиша нашел ее у колодца. В руках держал ту самую личину — гладкую, пустую, которую вырезал для нее.

— Она не липнет, — сказала Пава.

— И не должна, — Тиша впервые улыбнулся, и стружка в его волосах блеснула, как золото. — Я вырезал не роль. Я вырезал зеркало. Такую личину надевают, чтобы снять с себя чужое. Она твоя.

Он вложил ее Паве в ладони, и пальцы задержались на секунду дольше, чем надо. На секунду. Обоим хватило, чтобы сделать вид, будто ничего.

Личину Пава повесила над кроватью. Гладкую, безымянную. Свое лицо.

Только ночью, при свече, она заметила: с изнанки, там, где дерево касалось бы ее щеки, Тиша вырезал крохотную надпись. Не имя роли. Чье-то имя.

Имя основательницы.

Откуда Тиша его знал — Пава спросить не успела. Он уже ушел в мастерскую, где стынет липа и спят чужие лица.

Но она была терпеливая. И теперь у нее было чем снять любую маску. Даже с прошлого.