Рейтинг, или Как я у таксистов доброе имя выпрашивал

В приложении, которым я вызываю такси, под моей фотографией живет цифра. Пять — это потолок. Все, что ниже, — уже характеристика.

Тридцать лет я про эту цифру не подозревал. И, надо сказать, жил неплохо.

Открыл ее мне сосед Гарик. Гарик — человек, который знает про телефон все, а про жизнь почти ничего; в подъезде его за это уважают. Он заглянул мне через плечо в лифте, присвистнул и сказал:

— Четыре и семь? Ну ты даешь. Тебя же водители за человека не держат.

Я ответил, что мне все равно. Я соврал.

К вечеру эта четверка с семеркой сидела у меня под ребрами, как проглоченная пуговица. Четыре и семь. За что? Я не хамлю. Я не хлопаю дверью. Я, между прочим, здороваюсь — а много вы знаете людей, которые здороваются с таксистом в семь утра?

Ночью я не спал. Перебирал.

Вспомнил все. И как в феврале заставил человека ждать четыре минуты, потому что искал перчатку. И как однажды сказал: «Тут вот не туда, тут через двор надо» — а он не любил, когда через двор. И как ел в машине шаурму. Один раз. Ну, два.

К утру я знал: доброе имя надо возвращать.

План был простой. Я решил быть образцовым пассажиром. Таким, чтобы водитель, высаживая меня, смахивал слезу и ставил пять звезд не глядя.

Первым подъехал Рустам на серой «Гранте». Я сел не сзади, а вперед — так, я где-то читал, уважительнее. Пристегнулся демонстративно, с щелчком. Всю дорогу молчал одухотворенно. У подъезда повернулся и сказал сердечно:

— Спасибо вам огромное. Прекрасная поездка. Пять звезд, я надеюсь?

Рустам посмотрел на меня так, будто я попросил у него в долг.

— Поставлю, поставлю, — сказал он и уехал, не поставив. Я проверил.

Со Славой вышло хуже. Слава был разговорчивый, вез меня на вокзал и рассказывал про рыбалку. Я слушал, кивал, поддакивал — а сам ждал момента, чтобы ввернуть про звезды. И ввернул. Как-то неловко, поперек рассказа про леща.

— Слав, а вы вот пассажиров оцениваете? Меня — на сколько бы?

Слава замолчал. Про леща он больше не заговорил. Высадил и уехал. Цифра к обеду стала четыре и шесть.

Вот тут я испугался.

Я начал готовиться к поездкам, как к экзамену. Держал наготове бутылку воды — предложить водителю. Не курил заранее, чтоб не пахло. Выучил фразу «удобно ли вам, я могу форточку». Я стал тем самым пассажиром, от которого у нормального человека сводит скулы.

Один, помню, вез меня молча, а на светофоре тихо сказал в зеркало:

— Мужчина. Вы чего от меня хотите?

— Ничего, — сказал я. — Просто хочу, чтобы вам было приятно меня везти.

Он высадил меня за квартал до дома. Сказал — дальше пробка. Пробки не было.

Цифра встала на четыре и пять и поехала вниз, как санки с горы.

Чем сильнее я боролся за уважение, тем меньше меня уважали. Это была не поездка, а какая-то война на истощение, и проигрывал в ней исключительно я.

В пятницу меня застукала жена. Я как раз, стоя у зеркала, репетировал «всего вам доброго, поездка была безупречной».

— Ты с кем это? — спросила она.

— С таксистами, — сказал я честно. — Отстаиваю доброе имя. У меня рейтинг падает.

Жена — женщина без сантиментов, экономист на пенсии. Она взяла мой телефон. Полистала. Потом посмотрела на меня долгим, тяжелым взглядом, каким смотрят на человека, забывшего выключить утюг.

— Слушай сюда, — сказала она. — Эту твою цифру видишь только ты. Понимаешь? Водитель ее не видит. Никто не видит. Ты вторую неделю унижаешься перед людьми за оценку, которую, кроме тебя, во всем мире не знает ни одна живая душа.

Я не поверил. Я полез проверять.

Она была права.

Выходило, что боролся я не с таксистами. Я две недели воевал сам с собой — за собственное доброе имя, в поединке, на который, кроме меня, никто не купил билета. И проиграл, разумеется, тоже сам себе.

Теперь я езжу молча. Сажусь назад. Про звезды не заикаюсь.

Рейтинг медленно ползет вверх. Уже четыре и восемь.

А Гарику в лифте я больше через плечо смотреть не даю. Мало ли что он там еще во мне откроет.