Проверка по стояку

Настройщик — это, если честно, не профессия. Диагноз.

Аркадий знал про инструменты то, чего не знал про живых людей. Что рояль, простоявший зиму в нетопленой комнате, сипит, как простуженное горло. Что старенький «Красный Октябрь» держит строй хуже «Беккера», зато прощает кривые руки. Что фальшь слышно раньше, чем ее видно, — и это, между прочим, довольно жуткая штука, если вдуматься. Он вдумывался. Часто.

Жил он в Замоскворечье. В переулке, что нырял от Ордынки к Пятницкой мимо облупленной церквушки, где по воскресеньям пели так, что стекла дрожали. Он любил этот угол Москвы за тишину особого сорта — не пустую, а полную. Днем — трамвай на Новокузнецкой, голуби, старухи с авоськами. А ночью только снег шел, и фонарь качался, и тени от него ползали по стене, как чьи-то длинные пальцы.

Пил он чай с чабрецом. Всегда. Потому что мать когда-то пила такой, а память — она в запахе живет, не в лицах; лица-то он давно перезабыл.

В тот январь по району ходил слух. Мерзкий такой, липкий. Будто заявляется человек — в чистом пальто, с портфелем, вежливый до приторности — и говорит: «Проверка газового оборудования, откройте, пожалуйста». И открывали. А потом... а потом в подъезде находили. Милиция помалкивала, газеты — тем более. Только бабки у подъездов шептались, и в этом шепоте было больше правды, чем в любой сводке.

Аркадий не верил. Точнее — верил, но по-своему: как в фальшивую ноту, которую пока не слышишь, но знаешь, что она где-то там, в аккорде, притаилась.

В пятницу он пошел к Зинаиде Марковне. Старуха, глухая почти, восемьдесят с гаком, а рояль держала, как иные держат икону. «Беккер», палисандр, клавиши цвета топленого молока. Он ходил к ней раз в полгода — подтянуть, послушать, попить чаю. Она платила рублем и разговором.

В квартире пахло валокордином и пылью. Он снял крышку, тронул камертон — «ля» поплыло по комнате, чистое, как капля. Зинаида Марковна сидела в кресле и улыбалась своим мыслям.

И тут — стук.

Не звонок. Стук. Костяшками, размеренно: тук. Тук. Тук.

— Кто там ходит? — не расслышала старуха.

Аркадий подошел к двери. За ней, из темноты лестничной клетки, ровный голос:

— Здравствуйте. Проверка газа по стояку. Откройте, у нас предписание.

И вот тогда в груди у него что-то дернулось — как рыба на крючке, коротко, склизко. Потому что газ в этом доме отрезали еще в позапрошлом году. Электроплиты у всех. Он это знал — сам же переносил старухин рояль от батареи, слышал ее жалобы про «эти новые печки».

— У нас плиты электрические, — сказал он в дверь. Спокойно, как чужому инструменту. — Газа нет.

Пауза.

Долгая. Секунд пять. Или десять. За дверью дышали — он слышал, ей-богу, слышал это дыхание, тяжелое, через нос.

— Значит, ошибся адресом, — сказал голос. И — ни шагов, ни скрипа. Тишина.

Он прильнул к глазку. Пусто. Площадка, лампочка, синеватый снег в окне. Никого.

А через минуту снизу, с первого этажа, донесся другой стук. Такой же. Размеренный. Тук. Тук. Тук.

И женский голос — приветливый, домашний:

— Иду-иду!

Аркадий стоял у двери, и «ля» все еще висело в воздухе за спиной — камертон гудел, не хотел затихать. За окном шел снег на золотой, подсвеченный фонарем двор, и он вдруг вспомнил песню, которую любила крутить дочка соседей: тихий такой мужской голос, гитара. «Под небом голубым есть город золотой, с прозрачными воротами и яркою звездой». Красиво. И почему-то — очень страшно сейчас, под этот снег.

Снизу щелкнул замок.

— Проверка газа, — сказал голос. Уже там, внизу. — Не беспокойтесь. Я быстро.

Аркадий взялся за телефон. Диск крутился медленно, каждая цифра — вечность. А из подъездного колодца поднималось эхо: скрипнула, закрываясь, дверь. И стало тихо.

Совсем.

Он так и не узнал, успел ли кто-нибудь. Милиция приехала под утро. Того человека — в чистом пальто, с портфелем — не нашли ни в ту ночь, ни потом. Говорят, ходил еще долго. По другим домам, по другим переулкам. Вежливый. С предписанием.

Аркадий с тех пор газовую службу в дом не пускает. Никакую. Даже настоящую.

И знаете что? Он теперь слышит эту фальшивую ноту всегда. Загодя. Стоит на площадке чужого подъезда и — слышит. Тук. Тук.

Профдеформация, наверное.