Приключение с зеленой вуалью: неизвестное дело Шерлока Холмса

Туман в то ноябрьское утро был такого свойства, что Бейкер-стрит казалась не улицей, а дном мутного аквариума. Я стоял у окна и наблюдал, как фонарщик боролся с непослушным газом; Холмс же, напротив, лежал на диване в халате мышиного цвета и, кажется, спал.

— Не спите, Уотсон, — сказал он вдруг, не открывая глаз. — И перестаньте гадать, отчего дама у нашей двери третий раз поправляет вуаль. Она сейчас позвонит. Готов держать пари на полкроны — вдова, недавняя, и лжет нам еще до того, как поднялась по лестнице.

Я обернулся. У окна я, разумеется, никакой дамы не видел — окно выходило совсем в другую сторону.

— Помилуйте, Холмс. Откуда?

— Шаги. — Он приоткрыл один глаз, и в нем блеснула та ленивая насмешка, которую я знал за долгие годы. — Женские, легкие, но с запинкой на третьей ступени. Всякий, кто ходит в новых траурных ботинках, спотыкается именно на третьей — она у миссис Хадсон выше прочих. А недавняя вдова непременно в новых ботинках; старую обувь черной ваксой не сделаешь.

Звонок.

Она вошла — высокая, стройная, вся в черном, с той самой зеленой вуалью, о которой он говорил. Зеленой, а не черной; и это, как выяснилось после, было единственной правдой во всем ее туалете.

— Мистер Холмс, я в отчаянии. — Голос дрожал ровно настолько, насколько положено дрожать голосу в подобных обстоятельствах. Ни на йоту больше. — Мой муж, полковник Ардмор, скончался три недели назад. А вчера из его кабинета исчезла шкатулка. Небольшая. Индийского черного дерева.

— Содержимое? — Холмс уже сидел, и от сонливости не осталось следа; так гончая забывает про дрему, едва потянет дичью.

— Письма. Семейные. И… кое-какие бумаги.

— «Кое-какие бумаги». — Он повторил это медленно, будто пробуя фразу на вкус. — Мадам, за двадцать лет практики я усвоил одну истину: люди приходят ко мне из-за «кое-каких бумаг» чаще, чем из-за бриллиантов. Бриллианты честны. Бумаги — нет. Кто, кроме вас, имел доступ в кабинет?

— Только слуги. И… племянник покойного, Джеральд. Он гостит у нас.

— Гостит. — Холмс встал, прошелся до камина, вернулся. Взял с полки лупу, повертел, положил обратно, так и не взглянув в нее. Это была не рассеянность. Он думал, а руки его при этом жили своей жизнью, как это бывает у скрипачей. — Скажите, вуаль вы носите оттого, что скорбите, или оттого, что у вас на левой щеке ссадина, которую вы предпочли бы скрыть от посторонних?

Тишина.

Она не ответила сразу — и вот это молчание сказало мне больше, чем сказали бы любые слова. Я видел, как под зеленой сеткой дрогнули губы.

— Вы чудовище, — прошептала она наконец.

— Я всего лишь наблюдателен, — мягко возразил Холмс. — А это, уверяю вас, куда безобиднее. Уотсон, будьте добры, подайте даме стул. И воды. Настоящих обмороков в этой комнате не случалось с восемьдесят девятого года, но все бывает в первый раз.

Она села. Откинула вуаль.

Ссадина была. Свежая, дня в два, наискось через скулу — след не падения (при падении синяк ложится иначе), а удара раскрытой ладонью. Я, врач, определил это мгновенно; Холмс определил это, не будучи врачом, — что всегда меня и восхищало, и злило.

— Итак, — сказал он, — начнем сначала, но на сей раз без «кое-каких бумаг». Полковник Ардмор не оставил вам ничего, кроме долгов. Шкатулку унес не вор — ее унесли вы сами, третьего дня, и спрятали, чтобы обвинить племянника, ибо, покуда Джеральд под подозрением, он не смеет предъявить завещание, по которому дом отходит ему, а не вам. Ссадину же вам поставил не он. Ее поставил человек, которому вы задолжали, и задолжали не деньги. Я прав хотя бы наполовину?

Она заплакала — и на сей раз без всякого искусства, некрасиво, судорожно, как плачут по-настоящему загнанные люди.

— На три четверти, — выговорила она. — Господи, откуда вы…

— Ваши перчатки, — сказал Холмс почти нежно. — На правой — потертость у основания большого пальца. Так протирается перчатка у того, кто прячет и достает из-за корсажа маленький тяжелый предмет. Шкатулка при вас, мадам. Она и сейчас при вас. Верните ее племяннику, и, быть может, суд, а равно и я, найдем в себе довольно снисхождения. Ибо самое тяжкое ваше преступление в том, что вы дурно все продумали. А это, по моей части, почти извинительно.

Она ушла через час — без шкатулки, но, кажется, с чем-то более важным, что я затрудняюсь назвать. Холмс проводил ее взглядом до самого угла, где туман проглотил зеленую вуаль.

— Вы отпустили ее, — заметил я с укором.

— Я отпустил ее, Уотсон, — отозвался он, вновь укладываясь на диван, — потому что виселица исправляет мертвых, а меня всегда занимали живые. К тому же… — он зевнул, — к тому же настоящий негодяй в этой истории — тот, кто оставил след на ее щеке. Вот им, если позволите, мы и займемся завтра. А сегодня подайте мне скрипку и не задавайте вопросов хотя бы до обеда.

И он заиграл — что-то тихое, бесконечное, под стать туману за окном. Дело о зеленой вуали, как я его про себя назвал, так и не попало ни в один полицейский отчет. Оно попало только сюда — в мою тетрадь, где хранится то, что мир, пожалуй, еще не готов прочесть.