Премудрого пискаря племянник, или Сказка о рыбе, что ушла в глубину

После премудрого пискаря остался племянник. Тоже пискарь, тоже премудрый, только на новый лад. Дядя, покойник, всю жизнь в норе просидел да и помер тихонько — никто не заметил, никто не оплакал. А племянник рассудил так: нет, дудки. В норе сидеть — это дядина политика, устарелая. Нынче, брат, время другое, нынче надо не прятаться, а показываться, да так показываться, чтобы всякая щука видела: рыба благонамеренная, рыба своя, рыба хлопот не причинит.

И стал он не в норе жить, а на самом виду. На бережку, где помельче, где вода прогрета и щуке лениво заплывать. Плавает на солнышке, брюшком кверху поблескивает и всем своим видом показывает: вот он я, весь тут, извольте убедиться в моей полной несомненной лояльности.

Прочие пискари сперва дивились.

— Ты что ж это, — говорят, — на виду болтаешься? Тебя ж всякий цапнет!

— А не цапнет, — отвечает племянник. — Дядю цапнули бы, потому дядя прятался. А кто прячется, тот, стало быть, виноват. А кто на виду — тот, стало быть, чист. Я, братцы, честный. Мне таиться не от чего.

Пискари почесали плавниками за ухом — резонно. И некоторые тоже полезли на солнышко. Развелось их там, у бережка, видимо-невидимо, и все блестят, все лояльность показывают, все друг перед дружкой стараются: который блестит ярче, тот, значит, и благонадежнее.

А щука что ж. Щука не дура.

Щука посмотрела на это дело из глубины, зевнула и говорит своему окуню-приказчику:

— Гляди-ка. Прежде за ними гоняться приходилось, в норы заглядывать, коряги ворочать. Хлопотно. А нынче они сами. Сами выплыли. Сами на блюдечке разложились. И назвали это, вишь, — премудростью.

— Премудрость и есть, ваше степенство, — поддакнул окунь. — Оне полагают, коли на виду, так их не тронешь. Совестно вроде.

— Совестно! — Щука аж поперхнулась от смеха, и от смеха того по всей реке пошли круги. — Да мне, голубчик, отродясь совестно не было. Я на то и щука.

Вот тут бы племяннику и одуматься. Да куда там.

Он к тому времени вошел во вкус. Мало ему стало просто на виду плавать — он начал еще и других обличать. Заметит, бывало, что какой-нибудь старорежимный пискарь в норку юркнул, и сейчас же поднимает шум:

— Гляньте, гляньте! Прячется! А чего прячется? Стало быть, есть чего! Стало быть, замышляет! Мы-то вот на виду, мы-то честные, а этот — ишь, в подполье ушел, подрывает!

И до того он этим усердием прославился, что сама щука однажды подозвала его к себе — не глотать, боже сохрани, а так, для беседы.

— Хвалю, — говорит. — Полезная ты рыбешка. Верно служишь.

И пискарь-племянник от счастья чуть плавники не отбросил. Домой воротился сияющий: меня, дескать, само степенство отличило, я теперь при должности, я теперь рыба государственная.

А река тем временем мелела.

Лето стояло сухое, знойное. Вода у бережка, где племянник любил на солнышке блестеть, прогревалась все пуще, и рыбе в ней делалось нечем дышать. Кто поумней — те загодя ушли на глубину, в прохладу, в тень, где потемней да поспокойней. А племянник — нет. Племянник рассудил, что уйти на глубину — это все равно что спрятаться, а прятаться нынче не модно и даже подозрительно.

— Я, — говорит, — на виду останусь. Пущай все видят: рыба до конца лояльная, с самой поверхности не сошла.

Вода нагрелась. Потом зацвела. Потом стала совсем как кисель — теплая, зеленая, мертвая.

И пискарь-племянник задохся.

Задохся не от щуки — щуке он и на закуску не сгодился, — а просто так, сам собою, оттого что дышать в его прославленной, всем видной, солнечной луже стало нечем. Всплыл кверху брюшком — на этот раз уже не для блеску, а по-настоящему, — и поплыл вниз по течению, тихий и никому не нужный.

А мораль тут вот какая.

Дядя всю жизнь дрожал в норе — и помер зря. Племянник всю жизнь блестел на виду — и помер зря. Разница-то, выходит, невелика: тот от страху сгинул, а этот от усердия. И оба думали, что премудры. И оба щуке были одинаково — тьфу, и растереть.

А премудрость, братцы, она, видно, вовсе и не в том, чтоб спрятаться, и не в том, чтоб выставиться. А в чем — про то в реке помалкивают. Потому что рыба, которая это знает, на поверхность не всплывает и с щукой в беседы не вступает. Живет себе на глубине, в холодке, дышит потихоньку — и молчит.

Оттого мы ее и не видим.

Оттого, может, она одна только и жива.