Потоп, или Как я в домовом чате раньше всех обо всем узнавал

Есть люди, которые сидят в домовом чате, чтоб знать, когда воду отключат. А я, братцы мои, по гордыне своей сидел в нем, чтоб про воду знать раньше всех. Разница вроде пустячная. А через нее я в одну ночь такого наворотил, что до сих пор в лифт захожу боком.

Чат у нас назывался солидно: «Дом на Вязовой, 12 — официальный». Двести четыре человека. И среди этих двухсот четырех, товарищи, был я. Пряхин Аркадий Семенович, пенсионер, но, скажу без хвастовства, человек в доме заметный.

Заметный чем?

А тем, что я все узнавал первый.

Вот, к примеру, приедет мусоровоз. Другой бы жилец глянул в окно да и забыл. А я — раз! — в чат: «Товарищи, мусор вывезли, можно выносить». И сразу тебе три сердечка да лайк от Валентины из сорок второй. Или снег выпадет. Я опять же первый: «Осторожно, скользко, дворник еще не выходил». И опять почет.

Я, можно сказать, при чате состоял вроде как за колокол. Что ни случись — Пряхин ударит, весь дом голову подымет.

И до того я в этом деле насобачился, до того полюбил, чтоб именно от меня люди новость получали, что уж и в окно смотреть перестал — все ждал, чем бы таким первым огорошить. Жена, Клавдия, говорит: «Аркаша, ты на этот телефон молишься больше, чем на меня». А я ей: «Помолчи, женщина, я при общественном деле».

Вот на этом самом общественном деле я и погорел. Верней сказать — потонул.

Дело было в ноябре. Ночь. Часа, поди, второго. Встал я, значит, попить водички — и слышу: кап. Потом еще: кап-кап. А потом уж и вовсе — будто кто в темноте пальцами по клеенке барабанит.

Вода.

Пошлепал я на кухню, шлепаю босыми пятками — а под ногами мокро. И под ребрами у меня сразу заскребло, холодненько так, противно. Топит! Топит, братцы мои! И понятно откуда — сверху. От Тамары Николаевны. Больше неоткуда. Над нами — она одна.

И тут во мне гордость-то и взыграла. Вот оно! Вот он, мой час! Не мусоровоз какой, не снежок — а настоящее, крупное, всенародное бедствие. И сообщу о нем — я. Первый.

Схватил телефон мокрыми руками, чуть не выронил, и пишу в чат, большими буквами, чтоб проняло: «ВНИМАНИЕ ВЕСЬ ДОМ. ТАМАРА НИКОЛАЕВНА ИЗ 46 ТОПИТ. ВОДА ИДЕТ. СРОЧНО КТО ДОМА СТУЧИТЕ ЕЙ».

Отправил. И сижу, как полководец над картой. Жду.

И началось.

Чат мой закипел, как чайник. За пять минут — сто сообщений. «Я вызываю аварийку!» — это Валентина. «У меня тоже как будто капнуло!» — это с восьмого этажа, где отродясь никто не тонул. «Тамара, вы дома?! Тамара!!!» — это уж хором, всем домом.

Кто-то и вправду вызвал аварийную, круглосуточную, за отдельные деньги. Кто-то побежал стучать. Слышу — на лестнице топот, голоса, дверь тамарина ходуном. А сама Тамара Николаевна, женщина шестидесяти пяти лет и слабого сердца, спросонья не поймет, за что ее среди ночи всем подъездом штурмуют, и только пищит в чат: «Люди, у меня сухо! У меня все закрыто! За что?!»

«Не отпирайтесь, — пишу я ей грозно. — Вода идет снизу вверх, что ли?»

И, гордый собою, пошел я на кухню — поглядеть на масштаб катастрофы. Так сказать, лично возглавить.

Включил свет.

И вот тут, товарищи, вся моя слава разом и кончилась.

Стою я посреди кухни. А вода-то — вот она. Не с потолка. Не от Тамары. А из-под собственной моей мойки, из-под шкафчика, тоненькой такой струечкой, весело журчит. Это, значит, у меня самого гибкая подводка лопнула. Та, что я в сентябре сам менял, чтоб сантехнику Ринату полторы тыщи не платить. Сэкономил.

Стою. Мокрый. С телефоном. А в телефоне — двести четыре человека спасают меня от меня же.

Пришла аварийка. Здоровенный парень в оранжевой куртке, зевает. Глянул под мойку, кран перекрыл — одним движением, за десять секунд. «Дед, — говорит, — ты чего людей поднял? Тут делов на копейку. Вентиль закрутить». И выписал квитанцию. За ночной вызов. Две тысячи триста.

А в чате уже стоит гробовая тишина. Двести четыре человека молчат и, я чувствую, смотрят.

И тогда я, собравши остатки достоинства, написал сам. Первый. Как привык.

«Товарищи. Отбой. Тамара Николаевна ни при чем. Топил я. Извиняюсь».

Отправил.

И — тишина.

А потом одно сердечко. От Тамары Николаевны. Одно-единственное. И до того мне от этого ее сердечка стыдно сделалось, братцы, что лучше б, ей-богу, обругала.

Теперь я в чате сижу тихо. Про мусор молчу, про снег молчу. Пусть другие первые узнают. А я уж как-нибудь вторым. Оно, вторым-то, оказывается, куда суше живется.