Последняя комната

Егор нанялся ночным сторожем в «Ривьеру» от полной безнадеги. Курортный сезон в Феодосии кончился, шабашки высохли, а есть хотелось каждый день — вот незадача.

«Ривьера» — это была не гостиница даже, а недоразумение. Огромный дом дореволюционной постройки на склоне над морем, в стороне от набережной, за кипарисами. Кто-то из старых господ отгрохал его еще до всех революций — не то водолечебницу, не то доходный дом, — а после дом сто раз перестраивали, достраивали крылья, ломали, лепили заново. И вышло чудовище. Коридоры в «Ривьере» никуда не вели. Лестницы кончались стеной. Дверь могла открыться в кладовку размером с гроб или в кирпичную кладку — просто кирпич, вплотную, будто там что-то навсегда заперли.

Новый хозяин — Аслан Мурадович, гладкий, пахнущий дорогим одеколоном — купил развалину по дешевке и «доводил под бутик-отель». Гостей пока пускал редких: приезжали «на просмотр», по одному, без семей. Ночевали. Утром машина отвозила их «на вокзал». Егор ни разу не видел, чтоб кого-то отвозили. Но чемоданов после них не оставалось. И это он себе так объяснял: раз чемоданов нет — значит, уехали.

Логично же.

Ночью дом жил.

Скрипело. Постукивало. По вентиляции, если приложить ухо, тянуло сквозняком — и вместе со сквозняком приходил запах: горячий, жирный, как от котельной, где топят не углем. Котельная была в подвале. Егор туда не совался — Аслан не велел, а Егор не спорил: платили вперед, наличкой, грех жаловаться.

Он коротал ночи в каморке у входа, с телефоном и наушником. Крутил старое, отцовское. Сплин негромко тянул:

«Мое сердце остановилось,
мое сердце замерло».

На пятую ночь он полез искать течь — с потолка в холле капало. И заблудился. В доме, который обходил каждую ночь.

Коридор, который он знал, вдруг раздвоился. Один рукав вел к лестнице, какой Егор прежде не видел, — узкой, крутой, уходящей вниз, в теплую темноту, откуда несло тем самым запахом. Он спустился. Ноги сами.

Внизу была комната без окон.

Крюки в потолке. Оцинкованный желоб в полу — с уклоном, к сливу. У стены — печь. Большая, кустарная, с закопченной дверцей, еще теплая. А рядом, на полке, аккуратным рядком — часы. Наручные, карманные, дешевые «Слава» и дорогая «Омега». Много. Десятка три. Все стоят. И каждые показывают свое время — будто их сняли с руки в разные ночи и положили сюда как метку. Как зарубку.

Егор попятился.

Наверху, далеко, хлопнула дверь. Шаги — неспешные, уверенные, знающие в этом лабиринте каждый поворот, чего про Егора никак нельзя было сказать. Свет в коридоре погас. Потом еще один. Кто-то методично, комната за комнатой, гасил за собой лампы, спускаясь.

В наушнике, который Егор забыл вынуть, все звучало, все повторялось, будто прощаясь:

«Мое сердце остановилось…»

— Егорушка, — донесся сверху ласковый, гладкий голос, и не было в нем ни капли злости — одна хозяйская забота. — Ты, я гляжу, все комнаты обошел. Молодец. Осталась одна. Самая последняя. Пойдем, покажу.

Шаги приблизились к лестнице.

Егор оглядел комнату без окон. Крюки. Желоб. Теплую печь. Полку с чужими остановившимися часами, где как раз хватало места еще для одних.

Для его.