Попутчик до конечной

Последняя электричка отправлялась в два ночи. Я опоздал на предыдущую, застрял на работе, и теперь ждал на пустой платформе, проклиная начальство, пробки и всю свою жизнь.

Электричка пришла точно по расписанию. Старый состав, обшарпанные вагоны, тусклые лампы. Я зашёл в последний вагон — пусто. Сел у окна, прислонился головой к холодному стеклу и закрыл глаза.

Когда я открыл их — напротив сидел человек.

Мужчина лет пятидесяти, аккуратно подстриженные седые волосы, старомодный костюм-тройка с жилеткой. Бледное лицо, почти белое. И глаза... что-то было не так с его глазами. Слишком светлые. Почти прозрачные.

— Вы тоже до конечной? — спросил он.

Голос был приятный, мягкий. Я кивнул.

— Прекрасно, — он улыбнулся, и его улыбка была неправильной. Слишком широкая. Слишком много зубов. — Тогда у нас много времени.

За окном была чернота. Ни огней, ни станций, ни леса — просто непроглядная тьма. Странно. Обычно вдоль путей есть хоть какое-то освещение.

— Меня зовут Евгений Павлович, — сказал попутчик. — А вас?

— Антон.

— Антон. Красивое имя. Означает «вступающий в бой». Знаете, Антон, я расскажу вам историю. Хотите?

Я пожал плечами. Ехать всё равно ещё долго.

— Жил-был человек, — начал Евгений Павлович. — Он работал, как все. Уставал, как все. Мечтал о другой жизни, как все. И однажды ночью он сел на последнюю электричку.

Он сделал паузу и посмотрел на меня своими прозрачными глазами.

— Электричку, которая никуда не приходит.

Я почувствовал, как по спине пробежал холодок.

— Вы о чём?

— Эта электричка, Антон. Она не идёт к конечной станции. Она идёт... в другом направлении.

Он указал в окно. Я посмотрел — и увидел, что чернота за стеклом движется. Колышется. Словно что-то огромное и живое обтекает вагон со всех сторон.

— Что это? — мой голос охрип.

— Это — между. Между здесь и там. Между живым и мёртвым. Между началом и концом. Электричка всегда проходит через это место в два часа ночи. Обычно пассажиры спят и ничего не замечают. Но вы... вы открыли глаза.

Я вскочил с места.

— Я хочу выйти.

— Двери заблокированы. И будут заблокированы, пока мы не прибудем.

— Куда прибудем?!

Евгений Павлович снова улыбнулся. Шире. Ещё шире. Его рот растягивался неестественно, обнажая ряды острых зубов — слишком много для человека.

— На конечную, конечно. Но не на вашу.

Я бросился к двери, дёргал ручку, бил в стекло. Бесполезно. Тогда я обернулся — Евгений Павлович сидел на том же месте, но теперь его лицо... менялось. Кожа сползала, обнажая что-то серое, влажное.

— Каждую ночь я встречаю кого-то в этом вагоне, — сказал он голосом, который звучал теперь как скрежет металла по стеклу. — Каждую ночь я задаю один вопрос. Если пассажир ответит правильно — он доедет до своей станции.

— Какой вопрос?! — закричал я.

— Скажи мне, Антон. Ты хочешь жить?

Я открыл рот, чтобы ответить «да», но что-то меня остановило. Слишком простой вопрос. Это ловушка.

— Думай внимательно, — прошелестело существо. — Все говорят «да». Все ошибаются.

Я лихорадочно соображал. «Да» — неправильный ответ. «Нет» — тоже ловушка, самоубийственная. Тогда что?

И тут я понял.

— Это не вопрос о желании, — сказал я. — Это вопрос о праве. Ты спрашиваешь, имею ли я право решать.

Существо замерло.

— А я не хочу и не не хочу. Это не моё решение. Я просто... живу. Пока живётся.

За окном тьма начала рассеиваться. Появились огни станции. Электричка замедлялась.

— Давно никто не отвечал правильно, — сказало существо, и его голос снова стал бархатным, человеческим. — Очень давно.

Двери открылись. Я выскочил на платформу, хватая ртом воздух.

Когда обернулся — вагон был пуст. Электричка тронулась, набирая скорость, и исчезла в ночи.

Я добрался домой к четырём утра. Упал на кровать и проспал до вечера.

А вечером включил телевизор.

Новости. Авария на железнодорожном переезде. Последняя электричка сошла с рельсов. Погибли двенадцать человек.

Электричка в два ночи.

Та самая.

Но я ведь ехал в ней. Я ведь вышел.

Я посмотрел на свои руки. Они были холодными. Слишком холодными.

И в отражении тёмного экрана я увидел своё лицо.

Бледное. Почти белое.

А глаза... что-то было не так с моими глазами.