Полубокс, или Как я через одну стрижку в передовые люди вышел

Вот говорят: красота требует жертв. Врут, братцы мои. Красота ничего не требует. А вот парикмахер Аркадий Львович — тот требует. И жертву он из меня в прошлую субботу сделал полную. Можно сказать, законченную.

А пошел я просто подстричься.

Голова заросла, борода лезет, супруга говорит — вид как у лешего с болота. Ну, думаю, схожу культурно. В парикмахерскую номер шесть, что на углу, промежду сберкассой и пивной. Заведение приличное, чистое, зеркала на всю стену, и одеколоном пахнет так, что аж в носу свербит.

Сел я, значит, в кресло. Простыней меня обвязали, как покойника, извиняюсь за выражение. И подходит ко мне этот самый Аркадий Львович — мастер, надо сказать, знаменитый. По всему кварталу гремит. Ножницами щелк-щелк над ухом, будто птичка какая поет.

— Вам, — говорит, — как прикажете? Модельную? Полубокс? Или, может, желаете под канадку?

А я, между нами говоря, ни бельмеса в этих названиях не смыслю. Полубокс, канадка — звучит, конечно, культурно, вроде как заграничное что-то. Но признаться в темноте своей — стыдно. Тем более при народе; в очереди-то человек пять сидело, все с газетками, все грамотные.

— Давайте, — говорю небрежно, будто я эти полубоксы каждый день заказываю, — полубокс. Только, любезнейший, по бокам не увлекайтесь. Я человек не крайностей.

— Понял вас, — говорит. — Сделаем в лучшем виде.

И начал.

А тут, доложу я вам, и завязалась вся драма. Потому что аккурат в это самое время в соседнее кресло сел гражданин один. Полный такой, при портфеле. И оказался он — фигура. Из домоуправления, что ли, или из артели какой начальник. И до того он Аркадию Львовичу был знаком, до того приятен, что мастер мой про меня забыл начисто. Как отрезало.

Стрижет он меня, а сам с этим портфельным про футбол разговаривает. Про то, как наши вчера продули, и кому за это, извиняюсь, руки поотрывать надо. И до того он в этот разговор вошел, до того распалился, что ножницы у него в руке зажили своей отдельной жизнью.

Чик. Чик-чик. Чикирик.

Я сижу. Молчу. Человек я деликатный, мастера под руку не толкаю — знаю, что дело тонкое, художественное.

А только гляжу в зеркало — и что-то мне картинка не нравится. Слева ничего еще, слева похоже на человека. А справа — будто корова языком слизнула. Голо. Розово. Сиротливо.

— Любезнейший, — говорю осторожно, — вы бы это... взглянули. По-моему, справа перебор выходит.

— Момент! — кричит он, а сам портфельному: — Да разве ж так пасуют? Разве ж так?! Тут же ногой надо, ногой!

И для наглядности — ножницами вжик. Ногой-то он, может, и хорошо показал. А вот на моей голове от этого «ногой» целый луг образовался. Скошенный. Под самый корень.

Тут уж я не выдержал. Простыню с себя рванул.

— Стоп! — говорю. — Довольно с меня футбола! Вы мне что на голове устроили? Это ж не полубокс, это полголовы!

Он повернулся. Посмотрел на меня. И, я вам скажу, в глазах у него мелькнуло такое — ну, как у человека, который просыпается и понимает, что не туда пришел.

— Гм, — говорит. — Действительно. Асимметрия.

— Какая, — кричу, — симметрия?! Вы мне полбашки обкорнали!

— А чтоб выровнять, — говорит он спокойно, вроде как доктор над больным, — придется и слева убрать. Иначе вы, гражданин, будете как этот... как половецкий стан.

И убрал.

Под машинку. Под ноль. Чтоб, значит, симметрия восторжествовала и справедливость воцарилась.

Встал я с кресла — а в зеркале незнакомый гражданин. Лысый, как коленка. Уши торчком. Голова синеватая. Мать родная не признает.

Заплатил я рупь сорок за это художество — деньги, между прочим, немалые. И пошел домой, картуз на самые брови надвинув, чтоб срама не показывать.

А дальше, братцы, самое интересное.

Прихожу в понедельник на службу. Снимаю картуз. Ну, думаю, сейчас засмеют, проходу не дадут. А наш завхоз, Петр Никанорыч, поглядел на меня — и вдруг с уважением этак:

— Ого, — говорит. — Под спортсмена постриглись? Гигиенично. Передовое, я вам скажу, направление. Нынче в культурных странах все так ходят.

И пошло-поехало. Один говорит — модно. Другой — свежо. Барышня из бухгалтерии заявила, что я помолодел лет на десять и стал вылитый чемпион по плаванию. А бухгалтер сам, Семен Иваныч, отвел меня в сторонку и шепотом, по секрету, спрашивает адресок: где, дескать, такую красоту делают, он тоже желает.

Я и дал. Аркадий Львович, говорю. Парикмахерская номер шесть. Спросите полубокс — и ни о чем не беспокойтесь. Остальное мастер сам додумает.

Вот и выходит, братцы мои: пошел я стричься — а вышел в передовые люди. И теперь хожу лысый и гордый. Только картуз на всякий случай в кармане держу. Мало ли. Вдруг мода-то переменится, а я уже, извиняюсь, обрасти не успею.