Поэт остановил толпу с красным флагом — и получил на выборах четверть процента

Париж, 25 февраля 1848 года. У Ратуши орёт толпа — несколько тысяч человек, и у многих в руках красное знамя. Они требуют, чтобы Франция отныне жила под ним, а не под трёхцветным флагом. Злые, вооружённые, вторые сутки без сна. Монархию свергли вчера; что делать дальше, никто толком не знает. И вот к этой толпе выходит министр иностранных дел временного правительства — высокий, в сюртуке, с голосом, от которого, говорят, замолкали салоны. Поэт.

Он говорил долго. Сколько именно — вопрос спорный, в такие минуты время течёт как попало. Суть сводилась к простому: красное знамя, дескать, облетело только Марсово поле, да и то в крови народа, а трёхцветное обошло весь мир вместе с именем и славой отечества. Толпа сдалась. Флаг остался прежним, Франция тоже.

Победа.

А теперь — цифры. В декабре того же года, на первых прямых президентских выборах, этот самый Альфонс де Ламартин набрал около семнадцати тысяч голосов. Луи-Наполеон Бонапарт — больше пяти миллионов. Разница примерно как между шёпотом и ураганом. Человек, державший в руках целую страну, за десять месяцев превратился в четверть процента от неё. Вот так работает народная любовь (хотя кого это удивляет). Но чтобы понять, как поэт вообще очутился на ступенях Ратуши, придётся вернуться на полвека назад — и даже дальше.

Родился он 21 октября 1790 года в Маконе, в Бургундии, в семье, где слово «король» произносили примерно с тем же придыханием, с каким другие говорят «Господь». Революция отцу обошлась тюрьмой; детство мальчика прошло в поместье Мийи, среди виноградников, коров и маминых книг. Мать, женщина набожная и начитанная, вбила ему в голову Библию, Руссо и Бернардена де Сен-Пьера — примерно в равных долях. Потом иезуитский коллеж. Потом — ничего. То есть совсем ничего: молодой Ламартин лет до двадцати пяти бездельничал с редким, почти профессиональным талантом. Охота, карты, романы, стихи в стол. Италия 1811 года подарила ему историю с неаполитанской девушкой, которую он позже превратил в повесть «Грациелла»; литературоведы до сих пор спорят, сколько там было правды, а сколько красивой выдумки.

Всё перевернула женщина. Лето 1816-го, курорт Экс-ле-Бен, озеро Бурже. Ему двадцать пять, ей чуть за тридцать; она замужем за немолодым физиком Жаком Шарлем (да-да, тем самым, что первым поднял в небо водородный шар) и больна чахоткой. Роман вышел коротким, мучительным и, как водится, великим. Договорились встретиться на озере следующим летом. Он приехал. Она — нет: Жюли умерла в Париже в декабре 1817 года. Ламартин остался на берегу один, смотрел на воду, на лодку, на скалы, и написал «Озеро». «О время, приостанови свой полёт!» — строчка, которую во Франции знают даже те, кто за всю жизнь не открыл ни одного сборника стихов.

Сборник «Поэтические размышления» вышел в марте 1820 года. Тонкая книжка, двадцать четыре стихотворения, никаких манифестов, никакого скандала. И всё равно — взрыв. Французская поэзия к тому времени напоминала хорошо вымуштрованный полк: александрийский стих, риторика, мифологический реквизит, а чувства — строго по уставу и ближе к концу строфы. Ламартин пришёл и заговорил о себе. О любви, о смерти, о Боге, о воде и вечерних облаках — голосом, который был скорее музыкой, чем речью. Читательницы рыдали, издателю пришлось допечатывать тираж за тиражом, классицисты ворчали, что это «расплывчато». Расплывчато? Может быть. Но так до него не писал никто, и французский романтизм в лирике начался не с громкого манифеста Гюго, а с этой тихой книжки.

Дальше жизнь пошла как в приличном романе, только без приличных финансов. В 1820-м он женился на англичанке Мэри-Энн Бирч, получил дипломатические посты (Неаполь, Флоренция), в 1829-м оказался во Французской академии. Купил замок Сен-Пуэн, виноградники, лошадей; тратил так, словно деньги растут на лозе вместе с гроздьями. В 1832 году отправился с семьёй на Восток на зафрахтованном бриге, и в Бейруте умерла его дочь Жюлия — ей было десять. Он вернулся другим человеком. И почти сразу пошёл в депутаты.

«Жослен» (1836) — роман в стихах, оформленный как найденный дневник сельского священника, и если пересказать сюжет всухую, получится мелодрама. Что мы и сделаем. Юноша из бедной семьи уходит в семинарию, чтобы сестре хватило на приданое; во время Террора прячет в горах беглеца, а тот оказывается девушкой по имени Лорансь. Любовь. Горы. Потом умирающий епископ требует, чтобы Жослен принял сан, — и герой подчиняется. Годы спустя сельский священник исповедует умирающую женщину; конечно же, это она. Занавес, рыдания. Звучит как сериал? Тогда звучало как откровение: книга разошлась так, что поэты зеленели от зависти, а Рим внёс её в Индекс запрещённых. Знак качества, считай.

За год до революции он выпустил «Историю жирондистов» — восемь томов, написанных не как хроника, а как героический роман, где у каждого гильотинированного был свой звёздный час. Многие современники считали, что эта книга подготовила февраль 1848-го не хуже баррикад. Забавно: поэт сперва сочинил революцию, а потом вышел её укрощать.

После декабря 1848-го политическая карьера кончилась, долги — нет. Ламартин превратился в литературного поденщика: биографии, истории, компиляции, ежемесячный «Familiar course of literature» — «Cours familier de littérature», который он тянул почти в одиночку, и набралось двадцать восемь томов. Писал быстро, много и, увы, не всегда хорошо. В 1867 году власти Наполеона III (того самого племянника, ну да) проголосовали ему национальное вознаграждение. Он принял. А куда деваться. Умер Ламартин в Париже 28 февраля 1869 года, в семьдесят восемь лет, почти забытый.

Что осталось? Гюго, Мюссе, Виньи шли по тропе, которую он протоптал. Лист назвал свой фортепианный цикл «Поэтические и религиозные гармонии» — по ламартиновскому сборнику, — а предисловие к «Прелюдам» открывается цитатой из его «Новых размышлений». Бенжамен Годар сделал из «Жослена» оперу, и колыбельная оттуда стала шлягером. Символисты потом морщились: слишком гладко, слишком много «души» на строку. Ну да, гладко. Зато живо до сих пор.

Ламартин — странный случай писателя, который обошёлся почти без хитростей. Не изобретал форм, не воевал с языком, не поучал. Просто умел выдохнуть чувство так, чтобы оно зазвучало. Стоит ли удивляться, что в 1848-м избиратели выбрали не его? Красота — не партийная программа. Бонапарт-племянник получил империю; Ламартин — озеро, у которого до сих пор останавливаются, чтобы прочитать две строчки. Кто в выигрыше — решайте сами.