Поэму о запое впервые напечатал журнал о трезвости. Как такое вышло?

Представьте редакцию журнала «Трезвость и культура». Конец 1988 года, антиалкогольная кампания ещё хрипит, но дышит, а на столе у кого-то из сотрудников лежит рукопись, где герой пьёт от первой страницы до последней, пьёт со вкусом, с рецептами, с богословием и ангелами на подхвате. И журнал — печатает. Понятно, с купюрами; без купюр это был бы уже какой-то совсем цирк.

Так «Москва — Петушки» впервые добралась до советского читателя — спустя восемнадцать лет после того, как была написана. К этому времени автор уже почти не мог говорить. Шутка, надо признать, вполне в его вкусе.

Венедикт Васильевич Ерофеев родился 24 октября 1938 года на Кольском полуострове, в семье железнодорожника. Отец служил начальником станции. Железная дорога, заметьте, с первых дней. Судьба иногда не стесняется в метафорах.

В 1941-м отца арестовали, домой он вернулся только в середине пятидесятых, а мальчик тем временем рос, что называется, на казённых харчах — часть детства прошла в детском доме. Биография, из которой обычно не выходят записные остроумцы; Ерофеев вышел. Школу он окончил с золотой медалью, в 1955 году поступил на филфак МГУ, читал всё подряд — от Библии до Розанова, от Блока до справочников по ботанике (хотя кто их считал) — и через два года вылетел за пропуски занятий. Потом были педагогические институты: Орехово-Зуевский, Владимирский, Коломенский. Отовсюду — вон. Золотая медаль и ни одного диплома; арифметика, согласитесь, странная.

Кем он только не работал. Грузчиком, истопником, приёмщиком стеклотары (тут, видимо, сказывалась тяга к предмету изучения), а главное — монтажником кабельных линий связи: бригада тянула кабель по Подмосковью, и в перерывах между колодцами, в тесной бытовке, зимой 1969–1970 годов рождалась книга, которую потом будут цитировать на кухнях, в электричках и в диссертациях. Иногда в одном и том же предложении.

Поэма.

Не роман, не повесть — он сам так назвал, и спорить не стоит. Сюжет проще некуда: Веничка садится на Курском вокзале в электричку, чтобы доехать до Петушков, где, по его словам, «не умолкают птицы ни днём ни ночью, где ни зимой ни летом не отцветает жасмин». Там ждут любимая с белыми ресницами и младенец, который уже знает букву «ю». Всё, что между, — это сто с лишним километров и главы, названные по станциям: Серп и Молот, Карачарово, Новогиреево, Электроугли... По дороге Веничка пьёт, спорит с попутчиками, придумывает коктейли («Ханаанский бальзам», «Слеза комсомолки», «Дух Женевы») и излагает их рецептуру с таким благоговением, будто диктует заповеди. Он беседует с ангелами, встречается с Сатаной, а в финале, вместо Петушков, оказывается в Москве, у Кремля, и четверо незнакомцев загоняют ему шило в горло. «И с тех пор я не приходил в сознание, и никогда не приду». Конец. Ни морали, ни утешения.

Почему это работает? Потому что язык. Ерофеев берёт евангельские интонации, цитату из Пушкина, советский лозунг, обрывок из газеты «Правда», канцелярит и русский мат — и перемешивает так, что швов не видно. Высокое и низкое не сталкиваются, а просто сидят рядом, как попутчики на деревянной скамье. Там, где другой автор обличал бы систему, Веничка её не обличает — он над ней тихо, безнадёжно, виртуозно смеётся. И от этого смеха система выглядит куда хуже, чем от любой передовицы.

Дальше — судьба, типичная для той эпохи. Самиздат: машинописные копии, пятая-шестая закладка, слепой шрифт, который читали при свете настольной лампы с оглядкой на дверь. В 1973 году поэма вышла в Израиле, в журнале «Ами», в 1977-м — в Париже, в издательстве «ИМКА-Пресс». А на родине автора — только в 1988-м, и вот в таком журнале. Реальные Петушки, к слову, существуют, это обычный город во Владимирской области; жители, кажется, давно смирились с тем, что они — литературная география.

Но Ерофеев — это не только Веничка. «Записки психопата», написанные ещё в конце пятидесятых; эссе «Василий Розанов глазами эксцентрика» (1973); «Моя маленькая лениниана» — коротенькая и очень ядовитая; пьеса «Вальпургиева ночь, или Шаги Командора», действие которой происходит в психиатрической больнице. Плюс записные книжки — россыпь афоризмов, острых и по-настоящему смешных. Да, и ещё деталь: однофамилец, писатель Виктор Ерофеев, ему не родственник. Путают до сих пор.

В середине восьмидесятых врачи нашли у Ерофеева рак горла. Операция, трахеостома, голос исчез. Человек, чьи реплики расходились на цитаты, последние годы общался записками. Он умер 11 мая 1990 года, ему было пятьдесят один. Похоронили на Кунцевском кладбище в Москве. Книга к тому моменту уже вышла на десятках языков, а «Москву — Петушки» читали и те, кто сроду не бывал ни в той, ни в другой.

И вот что интересно. Спустя тридцать с лишним лет после смерти автора Веничку по-прежнему не удаётся ни обезвредить, ни приручить. Его не получается сделать ни борцом, ни святым, ни просто пьяницей: он ускользает. Сто двадцать пять километров, которых он так и не одолел, — самый длинный маршрут в русской литературе. Единственный способ до него добраться — сесть и прочитать. Билет, как известно, бесплатный.