Почерк не по уставу

Чернила высохли — и слово поменялось.

Забава писала «благо». Честно, буква к букве, нажим-волосяная, как велит устав; высунув от старания язык. А к обеду на пергаменте стояло «обман». Не чужой рукой — ее же рукой, ее наклоном, только буквы за те полчаса, что сохли, переползли, перетасовались и улеглись по-новому.

В Буквичной коллегии такое звалось «порча листа». За порчу полагалась отработка: скоблить пемзой чужие ошибки да варить клей из рыбьих костей в холодных сенях. У всех буквы лежали смирно, как им на роду написано. У Забавы — нет.

Коллегия стояла башней над городком Книжный Взвоз, где река делала петлю и несла к мельницам палую листву. В скриптории было вечно зябко — топить возле пергамента боялись, искра дороже свечки обойдется. Адепты сидели в три яруса за косыми столами, дышали на пальцы, макали, скрипели. Пахло дубовым орешком, старой кожей и мышами. Хорошо пахло. Забава это место полюбила с первого дня — вот только оно ее, кажется, не очень.

— Опять переписала судьбу? — Пелагея заглянула через плечо, увидела «обман» и фыркнула. — Слушай, да ты богатей на этом. Люди за правду платят.

— За правду бьют, — сказала Забава. — Я уж знаю.

Буквы у нее расползались не как попало. Они всегда складывались во что-то верное — и оттого скверное. Напишешь поздравление новенькой — выйдет, кто у кого жениха увел. Перепишешь благодарность казначею — проступит, сколько он утаил. Коллегия жила на уставе: слово переписано — слово свято, слов назад не берут. А Забавины слова брали себя назад сами и говорили другое.

Наставница, уставщица Горлица, держала ее на коротком поводке.

— Писарь — это рука без своего мнения, — чеканила она, расхаживая меж столов. — Канон не твое дело поправлять. Твое дело — повторить. Точка.

Фамильяра Забаве и тут выдали не того. Всем — чернильных бесенят, мелких, усидчивых, что сидят в каламаре и подают чернила ровной струйкой. Забаве достался сорокопут. Нахальная серая птица, которая таскала с чужих столов блестки от киновари и раскладывала их у нее в пенале узором. «Сорока ты, а не фамильяр», — ворчала Горлица. Птицу Забава так и звала — Сорока.

*

Был в коллегии и Ратмир. Терщик красок — тот, кто растирает пигменты, варит олифу, следит, чтобы киноварь не свернулась. Руки вечно в охре и лазури, говорит мало. Это он однажды, забирая у Забавы испорченный лист, задержал его в пальцах дольше нужного и сказал тихо:

— А я их читаю. Твои слова. Пока сохнут. — И быстро добавил, будто оправдываясь: — Красиво ложатся. Не как у всех.

После этого он стал оставлять ей то кисть помягче, то орешковый отвар погуще. Забава делала вид, что не замечает. Замечала каждый раз.

*

Зачет назывался Список. Переписать Основной Канон — страницу древнейшей книги коллегии — без единой помарки, слово в слово. Книгу выносили раз в год, в кожаном окладе с медными жучками, клали на аналой под три свечи. Кто справлялся — переходил на второй ярус. Кто портил лист — шел скоблить пемзу еще год.

Забаву трясло. Она писала медленно, выводила каждую буквицу, молилась про себя, чтобы хоть сегодня они улеглись смирно. Сорока сидела на балке и, против обыкновения, не ворчала.

Чернила сохли. Горлица шла вдоль ряда, собирала листы, кивала, кивала — и остановилась над Забавиным.

Молчание было долгое.

Потому что буквы опять переползли. Но в этот раз не на Забавином листе — Забавин-то как раз лежал смирно, впервые в жизни. Переползло в самом Каноне. На древней странице, что открытая лежала на аналое, под тремя свечами, одна строка вдруг оказалась не та. Будто чьи-то выскобленные буквы, спавшие в пергаменте сто лет, проснулись рядом с Забавой — как рядом с ней просыпалось все написанное — и вернулись на место.

Горлица склонилась над Каноном. Побелела.

— Этой строки тут нет, — прошептала она. — Ее убрали. Еще при основательницах.

Сбежались магистры. Строка гласила простое: что коллегию заложила не одна основательница, как учили сто лет, а две сестры; и вторую, младшую, из всех списков вычистили — вместе с ее именем, вместе с ее даром. Даром читать в чужих словах правду. Тем самым, неудобным, который теперь считали «порчей листа». Который сто лет ловили и скоблили у девчонок вроде Забавы.

— Выскобленное не лежит тихо, — сказала одна из старух-магистров, трогая страницу. — Оно ждет руку, при которой проступит. — И посмотрела на Забаву так, что та захотела провалиться под косой стол.

*

На второй ярус ее все-таки перевели. Не за красоту почерка — за то, что при ней Канон перестал врать. «Будешь сверять старые списки, — сказала Горлица, уже без прежней стали в голосе. — Раз уж при тебе все вылезает наружу. Только, будь добра, не вылези сама куда не след».

Ратмир поймал ее на лестнице, сунул в руки теплый сверток — новое перо, срезанное самолично.

— Я тут подумал, — начал он и запнулся. — Если хочешь, я… буду читать. Дальше. Что проступит.

— Договорились, — сказала Забава быстрее, чем решила.

Они стояли на холодной лестнице, и оба смотрели на сверток, а не друг на друга, и это было куда теплее скриптория.

Ночью Забава сидела над первым из старых списков. Сорока дремала на балке. Она обмакнула новое перо, вывела пробную строку — имя той, младшей сестры, которого в коллегии не осталось. Дунула на чернила.

И стала ждать, пока высохнут.

Потому что имя — это полбеды. А вот что проступит под ним, когда буквы в сотый раз переползут и улягутся по-своему, — этого не знал пока никто. Даже она.