Почему Пруст 13 лет не выходил из комнаты — и написал самый длинный роман в истории

Представьте человека, который обшил стены своей спальни пробкой — не от сырости, а чтобы не слышать город. Не видеть дневной свет. Не чуять запах чужих духов из соседней квартиры. Этот затворник — Марсель Пруст. Сегодня ему исполнилось бы 155 лет, и, честно говоря, современная литература до сих пор расхлёбывает последствия того, что он там, в этой комнате, натворил.

Пробка. Настоящая, винная, приклеенная к стенам вручную.

Бульвар Осман, дом 102, четвёртый этаж. Астматик с детства, он с 1906 года почти не покидал квартиру — разве что изредка, ночью, укутанный в шубы даже летом, отправлялся в ресторан Ритц проверить, не изменился ли вкус жареной курицы. Врачи разводили руками. Друзья считали его чудаком, а мать — она умерла в 1905-м, и это, кстати, стало для него спусковым крючком — до последнего пыталась вытащить сына на свежий воздух. Не вышло. Зато вышел роман. Точнее, семь романов, которые он упорно называл одной книгой.

«В поисках утраченного времени» — если вслух произнести название по-французски, «À la recherche du temps perdu», звучит как заклинание, и в общем-то это им и является. Полтора миллиона слов. Три тысячи страниц в русских изданиях. Одно предложение — в третьем томе, «Содом и Гоморра» — растягивается на 823 слова без единой точки, и филологи до сих пор спорят, гений это или банальное неумение вовремя остановиться.

А началось всё с печенья.

Да, с бисквитного печенья «мадлен», размоченного в чае. Герой пробует его — и внезапно перед ним встаёт всё детство, вплоть до запаха бабушкиной комнаты. Пруст назвал это «непроизвольной памятью»: не ты вспоминаешь, а вкус, запах, скрип половицы вспоминают за тебя, без спроса. Сцена занимает страниц пять и стала, пожалуй, самым цитируемым куском французской прозы XX века. Психологи потом придумают термин «эффект Пруста» — когда запах внезапно вышибает из тебя воспоминание пятнадцатилетней давности. Работает, кстати. Проверено не филологами, а обычными людьми на кухне.

Издатели роман не хотели. Совсем.

Андре Жид, тогдашний редактор влиятельного издательства NRF, рукопись первого тома отверг — даже не дочитав толком, полистал и вынес вердикт: скучно, слишком светские сплетни, слишком длинно. Пруст напечатал книгу за свой счёт у другого издателя, Grasset, в 1913 году. Жид потом публично извинялся — называл отказ одной из самых больших ошибок в своей жизни. Приятно, наверное, было это читать. Хотя, казалось бы, где тут повод для злорадства взрослому больному человеку.

В 1919-м второй том, «Под сенью девушек в цвету», получил Гонкуровскую премию. Скандал был знатный: многие считали, что премию должны были дать роману о войне, написанному молодым фронтовиком, а не затворнику, который войну провёл, лёжа в постели и коллекционируя светские интриги. Пруст на критику не реагировал никак. Он вообще редко реагировал — разве что правил корректуру бесконечно, вписывая новые абзацы на полях, потом на приклеенных полосках бумаги, потом на приклеенных к полоскам ещё полосках. Наборщики его ненавидели. Заслуженно.

Был ли он геем — вопрос, вокруг которого сломано неприлично много копий. Ответ: да, был, и роман это отражает, хотя и в зашифрованном, переодетом виде — женские персонажи местами написаны с реальных мужчин из его окружения. Пруст свою ориентацию не афишировал в свете тогдашних нравов, но и особо не скрывал в узком кругу. Тема присутствует в тексте прямо, без экивоков — том «Содом и Гоморра» целиком ей посвящён, и для 1921 года это было почти что литературным взрывом.

Умер он в 1922-м, не завершив финальную правку последнего тома. Простуда перешла в воспаление лёгких; лечиться он отказывался — боялся, что лекарства притупят ясность мысли, необходимую для работы. Последние слова, которые он якобы диктовал сестре милосердия перед смертью, касались правки одного персонажа. Работал буквально до последнего вздоха. «Обретённое время» вышло уже посмертно, в 1927-м.

А дальше — Джойс, Вулф, Набоков, Беккет. Все они читали Пруста и признавали влияние, кто с восторгом, кто сквозь зубы. Набоков вообще ставил роман в один ряд с «Улиссом» как главную книгу столетия. Сэмюэл Беккет написал о Прусте отдельное эссе ещё студентом. Современная проза потока сознания, вся эта манера копаться в мельчайшем ощущении по три страницы — оттуда, из той обклеенной пробкой комнаты на бульваре Осман.

Что все получили. Роман длиной в жизнь, буквально — Пруст писал его пятнадцать лет и умер, дописывая. И одну простую, но неудобную мысль: прошлое никуда не девается. Оно просто ждёт своего печенья.