Почему Готорн добавил букву в фамилию — расследование одного семейного греха

Сегодня писателю, который всю жизнь стыдился собственной фамилии, исполнилось бы 222 года. Возраст солидный, для литературы — почти вечность. И всё же одна деталь его биографии до сих пор всплывает в спорах: он ненавидел своего прадеда настолько, что дописал в родовое имя одну-единственную букву — лишь бы их не путали.

Буква эта — W.

Hathorne превратился в Hawthorne. Мелочь, скажете вы. Косметика. Но за этой мелочью — прадед Джон Хаторн, один из судей Салемского процесса над ведьмами 1692 года, человек, отправивший на виселицу с десяток женщин без единого намёка на раскаяние. Ни одного извинения за всю жизнь. Правнук нёс это клеймо как горб; отсюда, собственно, и родился один из главных романов американской литературы — но об этом чуть позже.

Родился он 4 июля 1804 года в Салеме, штат Массачусетс — да-да, в том самом городе. Семья к тому моменту уже скатилась из судейского сословия в почти нищету: отец-капитан умер в море, когда мальчику было четыре, мать замкнулась в трауре на годы вперёд. Дом, тишина, книги — обычный рецепт будущего затворника. И он им стал: после колледжа Боудин (где, кстати, сдружился с будущим президентом Франклином Пирсом и поэтом Лонгфелло — компания, прямо скажем, неплохая) Готорн двенадцать лет практически не выходил из дома, сочиняя короткие рассказы, которые никто особо не покупал.

Потом была служба в таможне Бостона. Скукота смертная, но платили. Пока не сменилась администрация и его не уволили — по чисто политическим мотивам, без объяснений, без благодарности за годы работы. Обиделся ли он? Ещё как. Настолько, что превратил собственное увольнение в едкое вступление к роману, который сделает его знаменитым.

Этот роман — «Алая буква», 1850 год. Про женщину, родившую ребёнка вне брака в пуританском Бостоне XVII века и всю жизнь носящую на груди вышитую букву A — alletter, adultery, позор. Формально — история о грехе. По факту — обвинительный акт против лицемерия целого общества, которое с наслаждением клеймит грешницу, пока сами святоши прячут скелеты по шкафам глубже некуда. Критики тогда морщились: тема-то скандальная. Продавался роман, впрочем, отлично. Публика обожает читать про чужой позор — тогда обожала, и сейчас, чего уж там.

Годом позже вышел «Дом о семи фронтонах» — и вот тут семейная история дала настоящий рецидив. Готорны реально владели землёй, отобранной у одной из жертв Салемских процессов; по легенде, женщина перед казнью прокляла судейский род на поколения вперёд. Верил ли сам автор в проклятия? Вряд ли буквально. Но идею наследственной вины — того, что грехи предков просачиваются в кровь потомков, хочешь ты того или нет — он разрабатывал с упорством человека, которому эта тема действительно спать не давала.

Был ещё эпизод с утопической коммуной Брук-Фарм, куда Готорн сунулся в поисках идеального общества, а нашёл — грязь, коровники и разочарование. Опыт вышел неудачным настолько, что из него получился отдельный роман, «Блайтдейл». Мораль простая: идеалисты обожают строить рай на бумаге и плохо переносят реальный навоз.

С Мелвиллом они, к слову, дружили — точнее, Мелвилл боготворил Готорна почти болезненно и посвятил ему «Моби Дика». Готорн отвечал сдержанной, вежливой, почти светской дистанцией. Не всякая дружба бывает симметричной; эта — точно нет.

Когда друг детства Франклин Пирс стал президентом США, Готорн получил синекуру — пост консула в Ливерпуле. Несколько спокойных, сытых лет в Англии. Потом вернулся, писал меньше, болел больше. Умер в 1864-м во сне, во время поездки с тем же Пирсом — тихо, без драмы, что по иронии совсем не в духе его собственных сюжетов, полных скрытого напряжения и медленно тлеющей вины.

Похоронили его на Authors' Ridge в Конкорде — по соседству с Торо и Эмерсоном, компания и тут подобралась приличная.

Влияние? Огромное, хотя и не всегда очевидное с первого взгляда. Готорн, по сути, придумал американскую психологическую прозу задолго до Фрейда: грех как внутренний механизм, а не внешнее наказание; символ вместо морали в лоб. От него тянется прямая линия к Генри Джеймсу с его недосказанностью, к южной готике Фолкнера с его проклятыми родами, даже к Тони Моррисон с её темой памяти и наследственной травмы — только замените пуританский Бостон на американский Юг после рабства, и параллель станет пугающе очевидной.

Ирония в итоге получилась убийственная. Человек, всю жизнь бежавший от предка-палача, добавивший в фамилию лишнюю букву ради дистанции, закончил тем, что превратил собственную родовую вину в главный литературный материал столетия. От судьбы, как выясняется, не убегает даже с новой орфографией.