Почему электричка Ерофеева так и не доехала до Петушков: расследование

Человек садится в электричку на Курском вокзале. Едет в Петушки — к любимой женщине, к ребёнку, к жасмину, который там, по слухам, не отцветает ни зимой, ни летом. Не доезжает. Вот и весь сюжет, если пересказывать как милицейский протокол. Только протокол тут не работает; Ерофеев за такой пересказ с вами бы и пить не сел.

Сегодня ему исполнилось бы восемьдесят восемь. Родился Венедикт Васильевич 24 октября 1938 года в Никше, на Кольском полуострове, в семье начальника железнодорожной станции. (Железная дорога в анамнезе — каково совпадение? Судьба иногда шутит, причём без малейшего вкуса.) Отца арестовали, когда мальчику не было и года, и детство прошло по большей части в детском доме: среди чужих людей, казённых одеял и, надо думать, очень ранней взрослости.

Школу он закончил с медалью и поступил на филфак МГУ. Умный мальчик, читал всё подряд — от Библии до Розанова, — цитировал страницами, наизусть, не заглядывая. А дальше классика жанра: отчисление. Из университета; потом Орехово-Зуево, потом Владимир, потом Коломна — везде одна и та же картина, блестящая голова и нулевая дисциплина, приказ об отчислении подшит к делу. Этого человека невозможно было поставить в строй. Он, кажется, физически не умел в нём стоять.

Грузчик. Истопник. Подсобник. Кабельщик-спайщик на телефонных линиях — перечень можно читать как опись имущества после пожара, хотя на самом деле это просто биография человека, который отказался быть полезным государству. Зато именно в бригаде, тянувшей кабель по Подмосковью, где было полно времени, бытовок и электричек туда-обратно, в 1969–1970 годах родилась «Москва — Петушки». Как быстро? Спорят до сих пор. Месяца два, может, меньше, — кто считал.

Печатать такое в СССР никто и не думал. Рукопись ушла по рукам: машинописные копии, пятые-десятые, слепые, с перепутанными страницами (знакомая картина для любого самиздата). В 1973 году поэма вышла за границей, в Израиле, в журнале «Ами». А на родине её официально увидели только в конце восьмидесятых, и первой стала публикация 1988 года в журнале «Трезвость и культура». Да. «Трезвость». «Культура». Я не придумываю, проверьте.

Что это вообще такое? «Поэма» — написано в подзаголовке, и это кивок в сторону Гоголя: «Мёртвые души» тоже поэма, тоже дорога, тоже большое мошенничество с реальностью. Главы названы по станциям: «Серп и Молот — Карачарово», «Чухлинка — Кучино». Герой, Веничка, пьёт, беседует с ангелами, встречает Сфинкса и самого Сатану, выдаёт рецепты коктейлей, после которых токсиколог лёг бы рядом с вами. Но вчитайтесь: между рецептами — Евангелие, Пушкин, советские лозунги, всё перемешано, поймано на лету и вывернуто наизнанку. Высокое и низкое в одной стопке — это не приём, не литературная техника. Так он дышал.

Вся книга, по сути, о том, что в Кремль не попасть. Веничка, коренной москвич, там ни разу не бывал: все говорят — Кремль, Кремль, а он ищет и не находит. И вот в финале поезд уносит его не туда, и он оказывается на ночных улицах Москвы, под самыми кремлёвскими стенами, а за ним гонятся четверо. Догоняют в подъезде. Дальше — одна строчка, которую у меня не получается перечитывать спокойно: «И с тех пор я не приходил в сознание и никогда не приду».

Шило.

Тут биография выкидывает номер, от которого мороз по коже, причём вполне буквально: убивают героя ударом в горло, а сам автор заболел раком горла, лишился голоса, и последние годы общался записками. Умолкнуть должен был Веничка, а замолчал Ерофеев; литература, она иногда пишет тексты заранее, без спросу. 11 мая 1990 года его не стало. Он успел увидеть книгу напечатанной дома — но не успел к ней привыкнуть.

Если бы он написал только «Петушки», хватило бы с лихвой. Но есть ещё «Записки психопата», сделанные совсем юным, в конце пятидесятых; есть пьеса «Вальпургиева ночь, или Шаги командора» (действие — в психиатрической больнице, и, знаете, довольно точная метафора страны); есть эссе «Василий Розанов глазами эксцентрика», 1973 год. И записные книжки, изданные уже после смерти, — вот где настоящий Ерофеев, тот, что коллекционировал чужие фразы, как другие собирают марки.

Что осталось? Во-первых, интонация. После него стало можно писать смешно о страшном и серьёзно — о глупом; вся постсоветская проза с её горькой усмешкой, от Сорокина до Пелевина, в этом смысле должна ему, хотя расписок, конечно, никто не оставил. Во-вторых, простая и неудобная мысль: это не книга о пьянстве. Это, если хотите, самая трезвая книга русской литературы — про человека, которому не нужны ни Кремль, ни карьера, ни правильные слова, а нужен один лишь город, где поют птицы и никто не врёт.

Он так и не доехал до Петушков. А мы, если честно, ни разу и не доезжали — просто делаем вид, что расписание что-то значит.