Почему Бёрджесс проклинал успех «Заводного апельсина» и почему он был прав?

Сегодня Энтони Бёрджессу 109, и это тот редкий юбилей, когда хочется поднять бокал не за «классику», а за человека, который умел раздражать всех сразу: цензоров, моралистов, киноманов и даже собственных поклонников. Если вам кажется, что скандальная литература придумана TikTok-эпохой, Бёрджесс бы вежливо усмехнулся и заказал второй джин.

Парадокс в том, что мир запомнил его как «автора одного романа», хотя сам он считал это почти оскорблением. Представьте композитора, который написал сотни вещей, а от него требуют сыграть один надоевший хит на бис. Вот в этой неловкой позе Бёрджесс простоял полжизни: с гениальным каталогом за спиной и тенью «Заводного апельсина» на лице.

Родился он 25 февраля 1917 года в Манчестере как Джон Энтони Бёрджесс Уилсон. До мировой славы работал учителем, служил в армии во время Второй мировой, а потом уехал в Малайю и Бруней преподавать в колониальной системе. Из этой азиатской биографии выросла его «Малайская трилогия» - едкая, смешная и куда менее туристическая, чем любой путеводитель.

Биография у него не из открыток. В Лондоне 1944 года его беременную жену Линн избили дезертиры; ребенок погиб. Бёрджесс потом не раз говорил о человеческой жестокости без романтических фильтров, и это чувствуется в «Заводном апельсине»: насилие там не «стильно», а тошнотворно бытовое. Когда люди читают роман как аттракцион про плохих мальчиков, книга, кажется, вздыхает.

В 1959-м врачи ошибочно сообщили ему, что жить осталось около года из-за опухоли мозга. Нормальный человек впал бы в ступор; Бёрджесс включил режим литературного станка и начал писать так, будто дедлайн поставила сама смерть. За несколько лет он выдал пачку романов, эссе и сценариев, а потом... не умер. Зато осталась дисциплина автора, который не ждет музу, а садится и работает.

«Заводной апельсин» вышел в 1962 году и взорвал мозг не только темой, но и языком. Его подростковый жаргон надсат нашпигован русскими словами: droog, moloko, horrorshow от «хорошо». Читатель сначала спотыкается, потом привыкает и внезапно понимает, что уже мыслит на языке насилия. Это один из самых хитрых литературных трюков XX века: тебя не просто пугают, тебя перепрошивают.

Самый болезненный спор вокруг романа - 21-я глава. В британском издании она есть: Алекс взрослеет и делает шаг к свободному выбору добра. В американском издании главу долго вырезали, оставляя мрачный финал без надежды. Потом пришла экранизация Кубрика 1971 года, стала культурной бомбой, и публика окончательно решила, что Бёрджесс - пророк безысходности. Он бесился: его моральную идею просто обрезали монтажными ножницами.

Если вы думаете, что на этом его карьера закончилась, откройте «Earthly Powers» (1980). Уже первая фраза - про 81-й день рождения, постель и неожиданного архиепископа - показывает, что автор не собирался стареть «прилично». Роман вошел в шорт-лист Букера и доказал: Бёрджесс умел писать не только молодежную дистопию, но и огромную интеллектуальную прозу о вере, власти, сексе и самообмане.

И еще штрих, который обычно теряется: Бёрджесс мечтал быть композитором и написал сотни музыкальных произведений. Его «Napoleon Symphony» построен по модели бетховенской «Героической», а ритм фраз в поздних романах часто буквально музыкальный. Поэтому читать его вслух - отличный тест: если текст звучит как партитура, вы попали в правильного Бёрджесса, а не в мем про ультранасилие.

Влияние Бёрджесса видно везде, где литература спорит со свободой воли: от антиутопий до сериалов о «перевоспитании» преступников. Он показал неудобную вещь: общество, которое лечит зло исключительно техникой контроля, быстро начинает напоминать само зло. Через 109 лет после его рождения это звучит не как музейная мудрость, а как утренние новости. И да, он был прав, когда злился: писателя нельзя сводить к одному апельсину, даже если тот до сих пор электризует язык.