По умолчанию

Голос стоил четыре тысячи. Долларов. Ровно столько просили в областной за курс — ампулы в холодильнике сестринской, палата на двоих, врач, который смотрел не в карту, а в человека. У Панина в тот год слезились глаза от недосыпа, а дочка родилась мелкая и вес не набирала. Врач сказал: думайте быстрее, папаша.

Игорь подумал.

Продал он голос в две тысячи четвертом. Контора сидела в подвале бывшего НИИ приборостроения — там до сих пор держался запах канифоли и почему-то мышей. На двери табличка с ламинатом, углы отклеились. «Донорство речевого материала для нужд синтеза» — вот как это называлось. Солидно. Девчонка на ресепшене жевала резинку и щелкала ей так, что он потом полдороги в маршрутке слышал этот щелчок вместо собственных мыслей.

Бумаг дали на восемь листов. Он расписался внизу каждого. А шестой — тот, где в две колонки мелким шрифтом, про «бессрочную и неотзывную передачу прав на голос и любые его производные формы синтеза, известные ныне и изобретенные впоследствии», — шестой он пролистнул. Ну а кто читает такое, когда в кармане уже лежит чек, а дома жена качает на руках то, что никак не наберет вес.

Записывали четыре часа. Сначала алфавит. Потом цифры — не все, разумеется, но чтоб хватило структуры. Потом эмоции по команде. Инженер в тяжелых наушниках наклонялся к пульту и говорил ровно, будто диктор: «Игорь, а теперь — как будто вы сообщаете хорошую новость совсем чужому человеку». И Игорь сообщал. Голос у него был — грех жаловаться. Низкий, с теплой такой шершавинкой, из-за которой еще в армии его ставили читать объявления по громкой связи. Прапор говорил: у тебя, Панин, глотка казенная, для народа.

Дочку выходили. Назвали Викой. Деньги кончились быстро, как всегда кончаются деньги, взятые в долг у собственного тела.

А дальше — двадцать лет. Их я перескочу, потому что рассказывать там особо нечего: завод закрылся, Игорь переучился на электрика, жена ушла к человеку с квартирой в Рязани, Вику он видел по выходным, потом раз в месяц, потом на дни рождения, потом — как выйдет. Обычная жизнь. Проводка, счетчики, чужие кухни, чужие пробки в щитках.

Услышал он себя в лифте.

Новый дом, элитка на Первомайском, менял хозяевам люстру. Заходит в кабину, двери сходятся, и откуда-то сверху, из динамика: «Двенадцатый этаж. Хорошего вечера». Теплый мужской голос. С шершавинкой.

Игорь застыл.

Он стоял в этой зеркальной коробке между этажами и слушал, как она — коробка — говорит с ним его собственным ртом. Молодым. Тем, из подвала. В груди что-то дернулось и сорвалось, как рыба с крючка.

Потом он стал замечать это везде. Понимаете, когда услышишь однажды — уже не отклеишь. Навигатор в такси: «Через двести метров поверните направо». Он. Автомат в МФЦ, что выкликает номерки: «Талон А-девятьсот четыре, окно семь». Он. Голосовой помощник у соседки по площадке, у которой он чинил розетку, — она сказала телефону «поставь чайник погромче напоминание», и телефон ответил ему его же голосом, только чуть выше, чуть глаже, будто отутюженным.

Оказалось — базовый. «Тариф Базовый», бесплатный, стоит по умолчанию на каждом втором устройстве в стране. Пресеты премиум — там дикторы, актеры, за деньги. А бесплатный, дефолтный, тот, что достается человеку, если он ничего не выбирает, потому что кто вообще лезет в настройки голоса, — вот этот был Игоря Панина. Купили когда-то за четыре тысячи. Прогнали через двадцать лет технологий. И теперь он разговаривал с сорока миллионами человек, а сам об этом узнал в чужом лифте, меняя люстру.

Он навел справки — насколько электрик может навести справки. Написал в поддержку. Ему ответили вежливо, разумеется, его же интонацией сочувствия («строгое предупреждение», «дружеская ирония» — он вспомнил тот пульт): актив лицензирован, права переданы полностью, правообладатель — правопреемник той конторы через три перепродажи. Отозвать нельзя. Он же подписал шестой лист.

А потом была студия.

Знакомый позвал подхалтурить — озвучить ролик для местного мебельного, «диван, который вас поймет», три фразы, полторы тысячи. Игорь приехал, сел к микрофону, и на него будто двадцать лет назад дунуло — та же поролоновая тишина, тот же огонек «запись». Прочитал. Звукач послушал, нахмурился, прогнал через какую-то программу. Программа мигнула красным.

— Слушай, — сказал звукач и почесал бровь. — У тебя голос под лицензией. Вот прям совпадение почти стопроцентное с базовым синтезом. Мы это выпустим — на нас правообладатель наедет за нарушение. Ты, получается, не можешь свой голос коммерчески... ну, использовать. Не имеешь права. Извини, брат.

Игорь вышел на улицу и долго стоял на остановке. Мимо ехали машины, и в каждой третьей, наверное, кто-то поворачивал направо через двести метров под его диктовку.

Он продал голос, чтобы дочка жила. Дочка выжила. А голос теперь жил без него — везде, всюду, бессмертный, отутюженный, — и только настоящему Игорю Панину было запрещено им зарабатывать. Себя нельзя. Занято.

К Вике он поехал в субботу. Просто так, без повода; сказал — проводку гляну, у тебя же щелкает в прихожей. Она открыла — взрослая совсем, двадцать один, глаза материны. Впустила.

В прихожей на полке стояла умная колонка, круглая, с тряпочкой. Вика бросила ключи, устало сказала в пустоту:

— Я дома.

И колонка ответила. Ему. Его голосом. Тем самым, теплым, с шершавинкой:

— Вы дома. Добро пожаловать.

Игорь замер на пороге с отверткой в руке.

— Слушай, — сказал он, стараясь, чтоб ровно. — А чего ты голос не поменяешь? Их там сто штук на выбор.

Вика пожала плечами, скидывая куртку.

— Да лень. И привычный какой-то. — Она задумалась на секунду, улыбнулась чему-то своему. — Не знаю, пап. Будто я его всю жизнь слышала. С самого маленького. Теплый. Как будто дома всегда кто-то есть.

Она ушла на кухню ставить чайник.

А Игорь остался в прихожей, где щелкало в щитке, и слушал, как он сам — молодой, купленный, бессрочный — здоровается с его дочерью вместо него. И молчал. Потому что у настоящего голоса прав больше не было.