Пиастры смолкли, или Что снилось Джиму Хокинсу через двадцать лет

Быков волов не заставили бы меня вернуться туда. И все же — я вернулся. Не телом, нет; тело мое сидело в теплой гостиной «Адмирала Бенбоу», перешедшей ко мне по наследству, и грело подагрические ноги у камина. Вернулась память. Она приходит по ночам, непрошеная, как прилив.

Мне уже сорок. Или около того — кто в наши годы считает точно. Борода седеет, рука, что когда-то держала пистолет против Израэля Хендса на грот-мачте, теперь дрожит над счетной книгой. А проклятый попугай все кричит. Только теперь — во сне.

«Пиастры!»

Я вскакиваю. Простыня мокрая, хоть выжимай. За окном — обычная английская ночь, дождь стучит по ставням, и ничего в ней нет от тех широт, где солнце палит так, что смола пузырится на палубе. Ничего. И все же под ребрами у меня дергается что-то, будто там сидит рыба на крючке и рвется, рвется прочь.

В тот вечер — я говорю о вечере, с которого началась вся эта новая история, — ко мне на порог постучали.

Стук был тихий. Не разбойничий, каким колотил когда-то слепой Пью своей палкой; нет, деликатный, почти извиняющийся. Я отложил трубку. Жена моя, добрая женщина, каких мало, уже спала наверху, и я пошел открывать сам, прихватив — по старой привычке, от которой не избавишься, — кочергу.

На пороге стоял мальчишка. Мокрый насквозь. Лет двенадцати, не больше, — тот самый возраст, в котором я сам таскал подносы в этой самой гостиной и слушал байки старого Билли Бонса.

— Вы будете мистер Хокинс? Джим Хокинс?

— Я самый. Заходи, чего мокнешь.

Он вошел, но к огню не сел. Стоял, переминаясь, и вода стекала с него на чистые доски — мне бы рассердиться, а я почему-то не мог. Уж больно он был похож. На кого — я и сам тогда не понял.

— Мне велели передать. — Он полез за пазуху и вытащил сверток, обмотанный просмоленной парусиной. — Один человек. В Бристоле. Он помирал, сэр. Сказал: снеси Хокинсу, тому, что с «Испаньолы», а больше никому. И вот еще сказал слово. Чудное слово.

— Какое?

Мальчишка нахмурился, вспоминая.

— «Скажи ему — Сильвер не соврал».

В камине треснуло полено. Я сел. Ноги, знаете ли, не держали.

Сильвер. Долговязый Джон Сильвер, одноногий дьявол, судовой кок, человек, которого я и ненавидел, и — стыдно сказать — любил той странной мальчишеской любовью, какой любят опасность. Он ушел от нас на стоянке в первом же порту, прихватив мешочек монет, — и сгинул. Двадцать лет о нем ни слуху. Я был уверен, что его давно повесили где-нибудь на Ямайке, и труп его расклевали птицы, и попугай его, Капитан Флинт, летает теперь бесхозный над сахарными плантациями и орет свое вечное.

А он, выходит, жил.

Я развернул парусину. Внутри лежала бумага — сложенная вчетверо, пожелтевшая, с бурыми пятнами по краям (кровь? ржавчина? я не хотел знать). И карта.

Не та. Другая.

Понимаете — не флинтова карта, которая осталась у сквайра под стеклом как трофей. Эта была новая. Начерченная нетвердой рукой, старческой, буквы прыгали. И остров на ней — не наш. Другие очертания, другая широта, другая долгота. А в углу — крестик. И приписка, которую я, взрослый человек, прочел три раза, прежде чем понял.

«Джим. Того золота я не взял. Не смог. Оно проклято — ты видел, что оно делает с людьми. Но осталось еще. Флинт прятал не в одном месте. Второй схрон — здесь. Я стар, мне не дойти. А ты честный. Единственный честный из всех, кого я знал. Возьми — или сожги. Твое дело. Джон».

Я долго сидел. Полено прогорело, потом другое. Мальчишка уснул в кресле, свернувшись, — я укрыл его своим плащом, и он даже не проснулся.

Зачем он написал мне? Вот что не давало покоя. Не сыну какому-нибудь — сыновей у него, поди, по всем портам, — а мне, врагу. «Единственный честный». Может, в этом и была его последняя издевка. А может — и вот от этой мысли под ребрами снова дернулось — может, старому пирату перед смертью захотелось хоть одного человека на свете, которому не совестно смотреть в глаза. Даже мертвыми глазами. Даже с того света.

Я встал. Подошел к камину. Поднес карту к огню — так близко, что край занялся, побурел, скрутился.

И отдернул руку.

Не смог.

Вот и все, что я могу о себе сказать после двадцати лет добропорядочной жизни, после жены, после гостиницы, после воскресных проповедей, которые я слушал, кивая. Поднес — и не смог. Потому что где-то там, под ребрами, все еще сидел четырнадцатилетний дурак, который однажды спрятался в бочке из-под яблок и подслушал разговор, перевернувший ему всю жизнь. И этот дурак — а не почтенный мистер Хокинс — тихо шепнул: «Один раз. Последний».

Утром я разбудил мальчишку.

— Как тебя звать?

— Джон, сэр. — Он потер глаза. — А что?

Я засмеялся. Сам не знаю почему. Стоял и смеялся, как помешанный, а за окном светало, и дождь перестал, и над мокрыми холмами Девона поднимался пар.

Сильвер. Даже мертвый — а все соврал. Или не соврал. С ним никогда не поймешь.

— Ничего, — сказал я. — Ешь, вон хлеб на столе. А после поговорим о море.

И — Господи, прости меня, грешного, — сердце у меня в тот миг колотилось так, как не колотилось двадцать лет.