Пиастры мертвого капитана, или Возвращение Долговязого Джона

Прошло много лет. Я, Джим Хокинс, давно уже не мальчишка из «Адмирала Бенбоу»; в висках моих завелась соль, а в делах — размеренность, какую дает человеку земля под ногами и отсутствие пушек за спиной. Я женился, завел гостиницу получше отцовской и почти уверил себя, что море было сном.

Почти. Ибо море не отпускает того, кто хоть раз слышал, как оно грызет черные скалы проклятого острова. И в ту осень, когда с запада пришли ранние туманы, сон постучался ко мне наяву — сухим стуком деревяшки по каменному порогу.

Я узнал этот звук раньше, чем открыл дверь. Тук — и пауза. Тук — и пауза. Так ходит человек, у которого одна нога отдана морю в уплату за все грехи, а вторая еще торгуется.

На пороге стоял старик.

Время обошлось с ним, как прибой с обломком корабля: обточило, выбелило, но не сломало. Костыль сменился деревянной ногой попроще; лицо, некогда широкое и румяное, обвисло, будто парус в штиль. И все же глаза — маленькие, светлые, зоркие, как у чайки, — были прежние. Глаза Долговязого Джона Сильвера.

— Здравствуй, Джим, — сказал он, и голос был тише, чем я помнил, но все та же кошачья мягкость лежала в нем поверх стали. — А ты возмужал, приятель. И, гляжу, при своем заведении. Молодец. Я всегда говорил Флинту: этот мальчишка далеко пойдет, ежели его прежде не повесят.

Я не пригласил его войти. Но и не захлопнул дверь. Между нами лежали годы, темная ночь на «Испаньоле», яблочная бочка и то странное, стыдное чувство, что я обязан жизнью человеку, которого обязан был бы ненавидеть.

— Чего тебе, Джон? — спросил я.

Он усмехнулся — и на миг сквозь старика проступил тот, прежний, что жонглировал костылем на палубе.

— Правды, Джим. Одной только правды, а потом уберусь и не потревожу тебя до Судного дня. — Он понизил голос. — Мы ведь не все забрали с острова. Ты это знаешь не хуже меня.

Я знал.

Мы взяли золото. Но серебро — тяжелые бруски, что Флинт зарыл отдельно, в другом месте, — мы оставили. Не по благородству. По простому расчету: трюм был полон, а жадность, взятая сверх меры, топит корабли вернее шторма. Капитан Смоллетт сказал тогда: «Довольно. Оставь дьяволу его сдачу». И мы оставили.

— Оно там, — прошептал Сильвер, и в глазах его зажегся давний, нехороший огонек. — Лежит и ждет. А я стар, Джим. Мне не нужна доля. Мне нужно одно: умереть, зная, что оно мое. Хоть на бумаге. Хоть на час. Всю жизнь я гонялся за флинтовым добром, и всю жизнь оно вытекало у меня меж пальцев, как вода. Дай мне подержать его напоследок.

Вот тут, читатель, я должен признаться в том, чего стыжусь доныне.

Во мне шевельнулось искушение.

Не жадность — я был не беден. Другое, худшее. Тоска. Та самая соленая тоска по палубе под ногами, по свисту ветра в снастях, по опасности, что делает кровь горячей, а жизнь — острой на вкус. Я взглянул на свою уютную гостиную, на медный ковш, на кресло у камина — и все это вдруг показалось мне гробом, обитым уютом изнутри.

Сильвер следил за мной. О, он умел читать по лицам, старый лис! Он увидел эту трещинку — и вставил в нее свое слово, как воры вставляют ломик.

— Один рейс, Джим. Последний. Ты да я. Как встарь.

Секунду — одну только секунду — я был снова четырнадцатилетним мальчишкой в бочке из-под яблок, слушающим, как решается его судьба.

А потом я вспомнил.

Вспомнил Тома, которого этот ласковый старик убил костылем, — как ломается спина честного человека под ударом дерева. Вспомнил хрип в темноте, крик о помощи, оборванный на середине. Вспомнил, что каждая монета флинтова клада отлита из чьей-то крови, и серебро на острове — не сдача дьяволу, а капкан, поставленный на живых.

И наваждение сошло с меня, как вода с промасленной парусины.

— Нет, Джон, — сказал я. — Пусть оно там лежит.

Он долго смотрел на меня. Огонек в его глазах погас — медленно, как гаснет уголь, если на него не дуть.

— Значит, вот как, — проговорил он наконец. — Земля тебя все-таки взяла. Насовсем.

— Взяла, — согласился я. — И слава богу.

Он кивнул. Постоял еще, вдруг сделавшись совсем маленьким и очень старым — просто нищий калека на пороге чужого счастья. Потом повернулся.

Тук. Пауза. Тук.

У калитки он остановился, не оборачиваясь, и сказал в туман — не мне, а скорее морю:

— А ведь оно так и лежит, Джим. И будет лежать, пока солнце светит. И всякую ночь кто-нибудь на свете просыпается и думает о нем. Может, ты. Может, я. Такое уж это серебро.

И ушел в туман, откуда пришел. Больше я его не видел — ни живым, ни мертвым. Говорят, он добрался до Бристоля и там сгинул; говорят иное. Я не искал.

Но старый пират сказал правду, будь он проклят. С той ночи ко мне вернулись прежние сны. И теперь, просыпаясь на своей мирной постели, под тиканье честных часов, я слышу не только хриплое «Пиастры! Пиастры!» мертвого попугая. Я слышу и другое — ровный, терпеливый плеск волн о черные камни, что стерегут серебро, которого я не взял. И, видит бог, я не знаю, чего в этих снах больше — облегчения или сожаления.