Передай салат, или Минное поле на четыре персоны

Вы вдумайтесь: собирается семья за столом. Воскресенье. Пахнет курицей. Все родные, все любят друг друга — и все сидят, как саперы на выезде.

Потому что скатерть одна. А под ней — мины.

Вы замечали? Есть у каждой семьи свой список. Неписаный. Его никто вслух не читал, но знают все — от деда до кота. Темы, которых не касаемся. Касаться нельзя. Наступил — и все, нет человека. Был Витя — стал повод.

И вот начинается обед. Мирно. «Передай салат». Передали. «Картошечку будешь?» Буду. Хорошо сидим. Тепло. И тут тетя Люда — она всегда тетя Люда, в каждой семье есть своя тетя Люда — поднимает вилку. И так, между прочим, глядя в тарелку, роняет: «А что ж ты, Сереж, один-то все?»

Тишина.

Вы бы видели эту тишину. Она была плотная. Ее можно было намазать на хлеб. Мама замерла с половником. Папа вдруг ужасно заинтересовался солонкой — крутит ее, изучает, как будто там инструкция к жизни. А двоюродный брат — он-то женат, он в домике — брат наливает себе компот с таким лицом, словно его это вообще не касается. Предатель.

И все смотрят на меня.

А что я? Я жую. Я медленно жую, дорогие мои, потому что пока я жую — я не обязан отвечать. Это закон. Рот занят — совесть чиста. Я готов этот огурец жевать до вечера, лишь бы не произносить вслух, почему я «один-то все».

И вот тут, вы вдумайтесь, запускается спасательная операция. Семейная. Слаженная. Кто-то — обычно бабушка — бросает дымовую шашку. «Ой, а вы пробовали? Я в этот раз чеснок по-другому положила!» И все. Все хватаются за чеснок, как утопающие. «Да-а-а, чеснок!» «Чувствуется!» «Ты всегда умела!» Спасены. Мину обошли. Витя живой.

Но тетя Люда не сдается. Тетя Люда — профессионал. Она заходит с другой стороны, с тыла. «А на работе-то как? Платят-то хоть?»

Другая мина. Красная. С проводочками.

И опять — папа и солонка. Опять брат и компот. Опять я и огурец, которого, между прочим, уже нет, я его доел, я теперь жую воздух, просто двигаю челюстью, изображаю.

Понимаете, в чем фокус? За этим столом нельзя говорить о главном. О деньгах — нельзя. О личном — нельзя. О том, кто прав был двадцать лет назад на свадьбе у Нины, — ни-ни, там вообще воронка от прошлого взрыва, туда даже не смотрят.

О чем можно? О курице. О погоде. О том, что дороги плохие и помидоры уже не те. Это — демилитаризованная зона. Нейтральная полоса. Тут мы все дружим.

И вот сидим мы, взрослые люди, два часа. Обходим друг друга по стеночке. Любим — и молчим о том, за что любим. Переживаем — и спрашиваем про чеснок.

А в конце встаем, обнимаемся в дверях. Долго. Крепко. И мама шепчет: «Хорошо посидели, душевно».

И ведь не врет. Душевно. Потому что душу-то как раз не трогали. Берегли. По кусочку обходили, чтоб не задеть.

Вот такая у нас любовь, дорогие мои. Минное поле на четыре персоны. И главный тост за этим столом — непроизнесенный: передай салат и ни о чем не спрашивай.