Перед отъездом

В Москве стояла ранняя оттепель; на крышах блестела вода, и у гостиничных окон пахло мокрым сукном и углем. Гуров пришел раньше назначенного часа, сидел на узком диване и слушал, как в соседнем номере кашляет какой-то невидимый человек. Эта будничная, почти пошлая подробность почему-то успокаивала его.

Когда Анна Сергеевна вошла, она была в темном платье и в той же маленькой шляпке, которую он помнил по зимней поездке. Она улыбнулась, но в улыбке было больше усталости, чем радости. Он взял ее руки и, глядя на побледневшее лицо, подумал: «Мы стареем не годами, а тайной».

Они долго молчали. Потом Анна Сергеевна тихо сказала:
— Я больше не могу так, Дмитрий Дмитрич. Дома мне кажется, что я живу чужой жизнью, как будто читаю плохую книгу вслух.
— И у меня то же, — ответил он. — Только я уже не читаю, а вру наизусть.
Она вздрогнула, будто от холодной воды.
— Что же делать?
Он, как и прежде, не знал.

Гуров вернулся домой поздно; дети уже спали, жена читала журнал и, не поднимая глаз, спросила, почему у него сырые рукава. Он сказал, что был у знакомого по банковым делам. Ложь вышла легкая, привычная, и это его оскорбило. «Вот до чего дошло, — думал он, раздеваясь в темноте. — Я лгу без усилия, а жить без усилия не умею».

Через несколько дней Анна Сергеевна прислала короткую записку: муж начинает догадываться, дома смотрят на нее пристальнее, поездки в Москву становятся опасными. Гуров, прочитав, вдруг почувствовал не ревность и не страх, а деловую решимость, какую испытывал когда-то в молодости перед трудным, но ясным делом. Он написал: «Я приеду сам».

В городе С., куда он добрался под вечер, все было по-прежнему: длинная улица, облупленный театр, соборный колокол, отзывающийся пусто. Муж Анны Сергеевны встретился ему на площади случайно; тот кланялся каждому встречному и улыбался так вежливо, что улыбка казалась служебной обязанностью. Гуров прошел мимо и почувствовал к этому человеку жалость, в которой было что-то почти виноватое.

Они увиделись у сестры Анны Сергеевны, под предлогом именин. За столом говорили о погоде и о цене на дрова; кто-то рассказывал анекдот, и все смеялись. Анна Сергеевна сидела неподвижно, только пальцы ее мяли салфетку. Позднее, в темном коридоре, она прошептала:
— Уезжайте. Сегодня нельзя.
— Когда можно?
— Не знаю... но так дальше нельзя.
Он поцеловал ее в висок, и она быстро ушла, не оглянувшись.

Ночью Гуров не спал в гостинице. За окном скрипела вывеска, и от каждого скрипа ему чудилось, что кто-то поднимается по лестнице. Он вдруг ясно понял, что вся их прежняя жизнь, с разговорами о приличиях, о долге, о благоразумии, была удобной декорацией, за которой никто не живет по-настоящему. «Значит, — думал он, — надо ломать декорацию. Пусть трещит».

Весной они сняли маленькую квартиру в одном из переулков у Садовой, где окна выходили в пустой двор с колодцем и худой липой. Там не было ни шика, ни уюта, но там можно было говорить правду. Они сидели вечерами за круглым столом, пили чай и составляли, словно заговорщики, план: кому и когда сказать, как разъехаться, на что жить, где поселиться потом. План постоянно рушился, потому что жизнь упрямо не желала укладываться в пункты.

Иногда Анна Сергеевна плакала, иногда смеялась без причины; иногда, глядя на него, вдруг пугалась: «А если мы ошиблись?» Он отвечал:
— Ошибкой было все прежнее.
Но и сам, оставшись один, спрашивал себя то же самое. Они любили друг друга, как любят в конце долгой зимы, когда снег еще лежит, но вода уже идет под ним. И им обоим было ясно: настоящая их жизнь началась, а как ее жить честно и не разрушить чужую, этого они еще не знали.