Печенье «Юбилейное» и сорок семь тысяч

На День урожая в садовом товариществе «Луч» пропала жестяная коробка из-под печенья «Юбилейное».

В коробке лежали сорок семь тысяч — членские взносы, которые собирали второй год подряд на новый насос. Насос должен был качать воду на все двенадцать улиц кооператива. Пока что он качал только нервы: старый агрегат хрипел, плевался ржавчиной и глох по средам, будто у него был выходной.

Маргарита Львовна Синицына приехала сюда отдыхать. Тридцать один год главбухом на молокозаводе — это, знаете, не шутка; из таких лет выходят на пенсию с двумя вещами: язвой и привычкой пересчитывать сдачу дважды. Язву она оставила на молокозаводе. Привычку привезла с собой.

Праздник был в разгаре. На дощатой сцене возле правления пиликал баян, тетя Валя из четвертого проезда раскладывала пироги — с капустой, с яблоком, с чем-то еще, что она гордо звала «сюрприз» и о чем лучше было не спрашивать. На отдельном столе, застеленном газетой, красовался конкурс: кабачки. Один, размером с небольшого поросенка, явно шел на первое место.

И вот — крик.

Кричала Зинаида Марковна, казначей. Она выбежала из домика правления, прижимая руки к груди, и голос у нее был такой, будто ее саму украли.

— Коробка! Пропала коробка! Все! Все деньги!

Баян захлебнулся. Тетя Валя выронила пирог-сюрприз (он упал начинкой вниз, и стало ясно, из чего сюрприз — из вчерашней гречки). Народ повалил к правлению.

Маргарита Львовна пошла последней. Не потому что ленивая. Потому что за тридцать один год усвоила: к месту происшествия надо подходить медленно и смотреть по сторонам, а не топтать все стадом. Стадо уже топтало.

Домик правления — это громко сказано. Дыра. Иначе не скажешь. Стол, два стула, сейф, который не запирался с девяносто восьмого года, и шкафчик, где на гвозде висела та самая коробка. Гвоздь был. Коробки не было. Окно распахнуто настежь, и занавеска трепыхалась на ветру, как флаг капитуляции.

— Влезли! — председатель Геннадий Петрович, загорелый мужик в тельняшке, ткнул пальцем в окно. — Через окно влезли, гады! Пока мы тут баян слушали!

— Аркадий! — ахнула тетя Валя. — Это Аркадий, больше некому!

Вот тут стоит объяснить про Аркадия.

Аркадий Борисович с седьмого проезда был человеком, которого в кооперативе не любили дружно и организованно. Он судился с соседями из-за забора. Он писал жалобы в администрацию на запах от компоста. Он два года не платил взносы, громко объясняя это тем, что «насоса-то все равно нет, за что платить». И — главное — сегодня его видели возле правления. С собакой. Собаку звали Пальма, и она была единственным существом в «Луче», которое Аркадия любило.

— Он тут крутился! — заголосили в толпе. — Перед самым концертом! Я видела!

— И я видел!

— Пальма его еще гавкала под окном!

Аркадия притащили. Он упирался, багровел и требовал адвоката, которого в радиусе сорока километров не водилось.

— Не брал! — орал он. — Да на кой мне ваша коробка?! У меня своих проблем!

— А чего под окном ходил?

— Червей копал! Под правлением земля жирная, дождевик хороший! Для рыбалки!

Звучало, прямо скажем, как оправдание человека, который украл сорок семь тысяч. Толпа загудела. Кто-то уже предлагал звонить участковому, кто-то — сразу запереть Аркадия в бытовке до выяснения.

Маргарита Львовна тем временем стояла у окна и смотрела.

Окно как окно. Крашеное белой краской, облупленной по углам. Подоконник снаружи — широкий, деревянный. И на этом подоконнике лежал ровный, нетронутый слой пыли вперемешку с тополиным пухом. Пух — штука легкая. Сдувается от одного вздоха. А тут лежал себе спокойненько, будто его неделю не трогали.

Она хмыкнула. Тихонько. Себе под нос.

Потом присела — насколько позволяла поясница — и оглядела землю под окном. Дождя не было три дня, земля сухая, растрескавшаяся. Никаких следов. Ни от ботинок, ни от лап. Только аккуратная свежая ямка чуть в стороне — там, где Аркадий, видимо, и правда копал своих червей.

— Геннадий Петрович, — позвала она. — А окно это когда последний раз открывали?

Председатель почесал в затылке.

— Да кто ж его... Оно ж крашеное. Красили по весне, с тех пор, поди, и не трогали. Заело его.

— Заело, — кивнула Маргарита Львовна. — Вот и я думаю: заело.

Она подошла к раме. Взялась двумя пальцами за створку. По краю, там, где рама прилегала к косяку, засохшая краска лежала цельной коркой — белым швом. Такой шов не разорвешь снаружи тихонько, чтоб никто не услышал. Его надо ломать. С хрустом, с треском. А если бы окно вправду открыли впервые за лето — на подоконнике не было бы ни пуха, ни пыли. Все бы съехало, стерлось, смазалось.

Окно не открывали. Ни вор, ни кто.

— Занятно, — сказала она вслух. — Влезли через окно, которое не открывается. Через подоконник, на котором пух лежит, как в музее. Не наследив на сухой земле. Прямо не вор, а привидение. Причем привидение, которое знало, где висит коробка.

Толпа притихла.

— Так это что ж... — протянула тетя Валя. — Это что ж, свои?

— А кто у нас в домик заходит запросто? — Маргарита Львовна выпрямилась и поморщилась: поясница. — Кто ключ носит?

Все посмотрели на Геннадия Петровича. Тот засопел.

— У меня ключ. И у нее, — он мотнул головой в сторону казначея. — У Зинаиды. Два ключа всего.

Вот тут я должна сказать про один момент, который Маргарита Львовна приметила еще в самом начале, до всякого крика. Профессиональная деформация, что поделаешь.

Когда Зинаида Марковна выбежала с воплем «пропала коробка!», она кричала именно так: «пропала коробка, все деньги». Откуда, спрашивается, ей было знать, что пропали именно деньги? Коробка могла упасть за шкаф. Коробку могла утащить кошка (кошек в «Луче» жило штук девять, и все жирные). Но Зинаида сразу, без запинки, объявила: денег нет.

Значит, знала, что их нет.

— Зинаида Марковна, — ласково, как умеют только бывшие главбухи, начала Маргарита Львовна. — А давайте-ка мы с вами по бумажкам пройдемся. Взносы вы собирали два года. По триста рублей с участка, двенадцать улиц, участков... сколько у нас? Штук сто восемьдесят?

— Сто семьдесят четыре, — машинально поправила казначей и тут же прикусила язык.

— Спасибо. Значит, за два года должно было накапать тысяч под сто. А в коробке лежало сорок семь. Где еще пятьдесят, Зинаида Марковна? Насос-то не купили, я узнавала — стоит он как раз тысяч сто с копейками. То есть на насос не хватало. Второй год не хватало. Хотя по бумагам собрали.

Лицо у Зинаиды пошло пятнами.

— Так... так люди ж не платят! Аркадий вон не платит! Недобор!

— Аркадий один. А недобор на полсотни тысяч. Это ж, выходит, у вас полкооператива не платит. Что-то я в это не верю — за воду у нас платят как миленькие, вода дороже совести. — Маргарита Львовна вздохнула. — А знаете, что я думаю? Я думаю, деньги подтаивали потихоньку. Год. Может, два. По чуть-чуть — тут на лекарства, там на зятя, а оно и набежало. А сегодня надо было отчитываться перед собранием. И вы решили: пусть лучше украдут все сорок семь разом. С вора спрос, а с казначея какой спрос? Обокрали — бывает.

— Докажите! — просипела Зинаида.

— А чего доказывать. Окно вы сами распахнули, изнутри, для красоты. Только про пух не подумали. И про то, что земля сухая. Вор бы наследил, а привидение — нет. Ну и коробку куда-то дели. Небось, недалеко.

Коробку нашли через десять минут. Или через пять. Или через пятнадцать — кто там считал; в общем, быстро. Она лежала в бочке с водой за домиком правления, притопленная кирпичом. Пустая. Мокрая. Жестянка из-под «Юбилейного», в которой два года хранилась мечта о насосе.

А пока ее искали, случилось вот что. Маргарита Львовна, заглядывая в ту самую бочку, оступилась на скользкой доске и — плюх! — села в бочку сама. Не целиком. Но той частью, которой садятся. Вода в бочке была ледяная, дождевая, и Маргарита Львовна выразилась так, как за тридцать один год главбухом ни разу себе не позволяла при подчиненных.

Аркадия отпустили. Он ушел, обиженно бормоча про клевету, про червей и про то, что теперь-то он точно взносы платить не станет — из принципа. Пальма трусила следом и оглядывалась на пироги.

Зинаида Марковна деньги, конечно, потратила не все — тысяч тридцать нашлись у нее на книжке, остальное обещала вернуть «с пенсии». Милицию звать не стали: жалко, все же своя, двадцать лет вместе воду не могли провести. Решили по-соседски — сняли с казначейства, приставили теперь считать вдвоем: тетю Валю и, естественно, Маргариту Львовну. От цифр, значит, отдохнула.

Насос в итоге купили только к следующему августу. Скинулись заново, по четыреста. Аркадий, между прочим, заплатил первым — молча положил деньги на стол и ушел. Совесть, видать, тоже иногда качает.

А кабачок-поросенок взял первое место. Приз — банку «сюрприза» от тети Вали — победитель вежливо отдал соседям. Соседи — своим соседям. Так банка и путешествовала по «Лучу» до самых холодов, и все были счастливы, что она не досталась им.