Печать, или Как я чуть не остался без штанов из-за одной подписи

Тут на днях зашел я в одно учреждение. По личному, можно сказать, делу. Справку мне требовалось получить, что я есть я, а не какой-нибудь посторонний гражданин с улицы.

Казалось бы — плевое дело. Пришел, подписал, печать шлепнули — гуляй, Вася. Ан нет. Тут, братцы мои, целая, можно сказать, эпопея разыгралась. С кровопролитием. То есть без кровопролития, конечно, но нервы попортили — будь здоров.

Прихожу. Коридор. А в коридоре — очередь. И такая, я вам доложу, очередь, что хвост ее теряется где-то в потемках, у самой уборной.

Ну, встал я. Стою.

Впереди меня — гражданка. В шляпке. Стоит, значит, и сумочкой этак покачивает. А за мной пристроился мужчина в кепке, с портфелем. Солидный такой мужчина, при усах.

Стоим мы, стало быть, час. Стоим два. Очередь — ни с места. Как вкопанная. Будто ее гвоздями к полу приколотили.

— Граждане, — говорю я вежливо, — а чего это она не движется-то, очередь наша? Спит она, что ли?

А гражданка в шляпке оборачивается и говорит с таким, знаете, презрением, будто я у нее три рубля занял и не отдал:

— Обеденный перерыв у них. Товарищ секретарь кушают.

Ну, кушают так кушают. Дело святое. Человек тоже, поди, не железный, ему тоже питание требуется по норме.

Подождали еще. Проходит наконец этот перерыв. Дверь скрипнула. Очередь вздрогнула вся, ожила, подалась вперед — как будто через нее ток пропустили.

И тут началось.

Мужчина этот, при усах, который за мной стоял с портфелем, вдруг лезет вперед. Прямо через меня. Плечом, знаете, работает.

— Пардон, — говорю, — гражданин. Вы куда? Я тут раньше вас образовался.

— А я, — отвечает, — по броне. Мне без очереди положено.

— По какой такой, — говорю, — броне? Что вы мне брони тут разводите. Тут вам не танк.

А он портфелем своим этак трясет перед носом:

— У меня, — говорит, — документ. Мне ждать не с руки. Я человек занятой, при должности.

Тут и гражданка в шляпке вмешивается. Хотя ее вообще, между прочим, не спрашивали.

— Знаем мы, — говорит, — таких занятых. Вчера ты, милый, тоже занятой был, а сам полдня в буфете сидел, ситро сосал.

— Это, — кричит усатый, — клевета! Я ситро не употребляю! У меня от него изжога!

Словом, слово за слово. Загалдели. Очередь вся всколыхнулась, будто кто палкой в муравейник ткнул.

Один старичок сзади кричит, что при царе, дескать, такого безобразия не было. Ему сейчас же отвечают, что при царе его самого бы, старичка этого, в шею отсюда вытолкали, потому как рожа у него несознательная.

Старичок обиделся. За рожу.

— Моя рожа, — говорит, — честная. Я двадцать лет на одном месте служил, у меня благодарность есть, с печатью!

А я стою в середке и думаю: вот тебе и справочку получил. Вот тебе и гуляй, Вася.

Тут дверь опять открывается. Высовывается голова. Женская. В очках.

— Граждане! — говорит голова строго. — Что за шум? Прекратите безобразие, а то я всех разгоню и никому ничего не выдам.

Ну, тишина настала. Гробовая. Даже старичок притих со своей честной рожей.

А усатый, гад, пользуется моментом — и шасть в дверь. Проскользнул. Как таракан за плинтус.

Я — за ним. Куда денешься. Свое же кровное.

Влетаем мы вдвоем в кабинет. А там сидит секретарь — щупленький такой мужчинка, в нарукавниках. И глядит на нас без всякого интереса. Как на мебель.

— Вам чего? — спрашивает.

— Мне, — говорю, — справочку. Подписать и печать.

— И мне, — пыхтит усатый. — И мне то же самое, только я раньше.

— Позвольте, — вскидываюсь я, — какое раньше?! Вы за мной стояли! Я вас, гражданин, до самой уборной помню!

Секретарь поднимает на нас глаза. Устало так поднимает.

— Печать, — говорит, — сегодня не работает.

Мы оба замолчали.

— То есть как, — спрашиваю я тихо, — не работает?

— А так, — отвечает. — Печать у товарища заведующего в столе. А стол заперт. А ключ товарищ заведующий с собой унесли. А сами уехали в район. По вопросу.

Тут, я вам скажу, наступила такая пауза, что слышно было, как муха о стекло бьется. Билась, билась — дура.

Усатый первый очухался.

— А когда, — сипит, — вернутся товарищ заведующий?

— А кто ж их знает, — пожимает плечами секретарь. — Может, к вечеру. А может, и через недельку. Вопрос-то серьезный.

Вышли мы с усатым в коридор. Рядышком. Уже, можно сказать, как родные. Как два товарища по несчастью.

Очередь на нас смотрит. Молча. С надеждой.

— Ну что? — спрашивает старичок с честной рожей. — Подписали?

Я обвел всех глазами. И говорю тихо, но внятно:

— Расходитесь, граждане. Печать в отпуску.

Что тут было — описать невозможно. Стон пошел по коридору. Такой, знаете, общий, народный стон. Будто всем разом на ногу наступили.

А я надел кепку — и на улицу. Дышу. Свободно так дышу, полной грудью.

И думаю: и на кой мне, спрашивается, эта справка сдалась? Жил же я как-то без нее сорок лет. И был при этом, между прочим, полноценный гражданин, а не пустое место.

Живешь себе — и живи. А как понадобится доказать, что ты это ты, — так изволь трое суток в коридоре простоять, у самой уборной, да еще с усатым подраться.

Нет уж. Пущай печать отдыхает. Ей, поди, тоже перерыв положен.