Печь номер два никогда не грелась

В крематории тихо.

Люди думают — жутко. А на деле тише места нет на всем белом свете. Клиенты не жалуются, начальство не орет, телефон не звонит. Только гул печей да термос с кофе на подоконнике. Кофе я пью черный, без сахара — сахар глушит горечь, а мне без горечи никак, привык.

Меня зовут Аркадий. Оператор кремации. Двенадцать лет у ретортных печей на городском крематории — это на северной окраине, за кольцевой, где кончается город и начинается сосновый бор и старое, еще дореволюционное кладбище. Место, если честно, красивое. По осени сосны шумят, дым из трубы уходит ровно вверх, если ветра нет. Я работу свою уважаю. Последнее доброе дело человеку — сделать чисто.

Знаю печи, как повар духовку. Восемьсот пятьдесят на входе, потом за тысячу. Час-полтора — и человек становится светом и теплом, а после — горсткой того, что родные заберут в урне. Все по регламенту. Все по-людски. Кости после дробим в кремуляторе, просеиваем, взвешиваем. Порядок.

Потом старый директор ушел на пенсию, и пришел новый. Молодой, в костюме, улыбка на сорок два зуба. Руслан Тимурович. Первым делом — сократил смену. Вторым — запретил мне трогать печь номер два.

— Аркадий Петрович, вторую я беру на себя. Личный проект. Модернизация.

И прах, говорит, теперь фасую сам. Мол, новые урны, отчетность, экономия газа.

Экономия газа. Вот с этого у меня в животе и заворочалось.

Потому что газ на кремации — главный расход. Тонны денег в трубу. А тут — экономия, и печь номер два стоит холодная. Я мимо нее хожу — она холодная, слышите? Дверца еле теплая. А урны семьям выдают исправно.

Я проверил одну. Не должен был, но проверил — пересыпал в ладонь то, что мы выдали под видом праха бабушки с Тихвинской. Это был не прах. Пепел человека — он легкий, серо-белый, с костной крошкой. А тут — серая пыль, тяжелая, с крупинками. Цемент. Толченый цемент, разбавленный печной золой.

Мы отдавали людям цемент. А их мертвых — куда?

Ответ я нашел в дальнем ангаре за печами. Том, что «под ремонт». Замок Руслан Тимурович менял лично, но я двенадцать лет знаю, где тут какая щеколда сзади.

Лучше бы не знал.

Там было холодно. И там были они. Много. Те, кого я по документам давно превратил в свет и тепло. Сложены. Ждут. Их не сожгли. Просто складывали, месяц за месяцем, а газ шел налево, а семьям — цемент в красивых урнах.

Я стоял в этом холоде, и мне было не страшно даже. Мне было стыдно перед ними. Последнее доброе дело — сделать чисто. А тут вон как.

За спиной щелкнул свет.

— Любопытный вы человек, Аркадий Петрович, — сказал Руслан Тимурович. Улыбка на месте, все сорок два зуба. В руке — не пистолет, обычный монтировочный ломик. Так даже хуже. — Я же просил. По-хорошему.

— Люди же, — говорю. — Их же ждут дома. В урнах.

— В урнах цемент, а деньги — на карте. — Он шагнул ближе. — А вы, Аркадий Петрович, знаете, что у нас первая печь всю ночь работать будет? Одна как раз... вакансия и освободилась. Двенадцать лет стажа. Не жалко?

Вот тут в груди дернулось. Как рыба на крючке.

Я метнулся вбок, между сложенных, в темноту ангара. Он за мной, не спеша — куда мне деться, думает. А в кармане у меня телефон, старенький, но радио ловит. И я, дурак, зачем-то нажал. Может, чтоб не одному в темноте. И сквозь шип, тихо, на весь холодный ангар:

«Этот поезд в огне, и нам некуда больше бежать.
Эта земля была нашей, пока мы не увязли в борьбе...»

Руслан Тимурович замер. Слушает. Оглядывается — откуда голос. А я в этот миг за штабелем нащупал ту самую дверь наружу, ту, с задней щеколдой, которую он не знал.

Я выбежал в бор. В темноту, в сосны, в мокрую хвою. Гнал через старое кладбище, падал, вставал. За спиной хлопнула дверь ангара и его голос — уже без улыбки, я знал, что без:

— Аркадий Петрович! Далеко не убежите! Дорога тут одна!

Одна дорога. Правда одна. Сорок минут до города по прямой, и он на машине.

Я пишу это из телефона, спрятавшись в старом склепе на кладбище. Слышу, как по гравийке ползет его джип — медленно, фарами шарит по крестам. Останавливается. Дверца хлопнула.

Шаги по хвое. Ближе.

Первая печь, он сказал, будет работать всю ночь.

А я все думаю про них, сложенных в холодном ангаре. Про то, что последнее доброе дело — сделать чисто.

Шаги совсем рядом. Он насвистывает. Знаете что? Ту же песню. Про поезд в огне.