Пастернак: человек, который отказался от Нобелевки, но не от себя

Представьте: вам звонят из Стокгольма и говорят, что вы получили Нобелевскую премию. Вы плачете от счастья, обнимаете близких, а через неделю пишете отказ под давлением собственного правительства. Звучит как плохой сценарий? Добро пожаловать в жизнь Бориса Пастернака — поэта, который умудрился стать врагом народа, написав роман о любви.

Сегодня ему исполнилось бы 136 лет, и это отличный повод поговорить о человеке, чья судьба доказывает: в России быть гением — это не профессия, а диагноз с осложнениями.

Родился Борис Леонидович в 1890 году в Москве, в семье, где талант был чем-то вроде наследственной болезни. Отец — академик живописи, иллюстрировавший Толстого. Мать — пианистка, отказавшаяся от карьеры ради детей. В их доме запросто заходил Лев Толстой, а Скрябин давал маленькому Боре уроки музыки. Знаете, как это называется? Правильно — невыносимое давление среды. Попробуй тут вырасти бездарностью.

Молодой Пастернак метался между музыкой и философией, пока не понял: его инструмент — слово. И какое слово! Его ранние стихи — это как если бы импрессионисты решили писать не красками, а буквами. «Февраль. Достать чернил и плакать!» — это же не строчка, это диагноз всему русскому февралю на века вперёд.

Но давайте честно: Пастернак-поэт — это для ценителей. А вот Пастернак-автор «Доктора Живаго» — это уже история, которая могла бы стать сюжетом триллера. Роман писался десять лет, с 1945 по 1955 год. Пастернак создавал эпопею о русской интеллигенции, революции и любви в те самые годы, когда за куда меньшие вольности расстреливали. Он буквально играл в русскую рулетку с пишущей машинкой вместо револьвера.

Когда роман был закончен, советские издательства отказались его печатать. Знаете почему? Потому что там не было правильного отношения к революции. Юрий Живаго — не борец, не герой, а просто человек, пытающийся остаться человеком в эпоху, когда это было преступлением. Рукопись попала в Италию, и в 1957 году «Доктор Живаго» вышел на итальянском. Потом — на всех языках мира. Кроме русского.

А дальше начался цирк. В 1958 году Пастернаку присудили Нобелевскую премию по литературе. Казалось бы — триумф! Но советская пресса объяснила народу, что это провокация империалистов, а сам Пастернак — литературный сорняк. Союз писателей исключил его из своих рядов. На собраниях требовали выслать «предателя» из страны. Комсомольцы, не читавшие романа, дружно его осуждали. Появился бессмертный анекдот: «Не читал, но осуждаю!»

Под этим давлением Пастернак написал отказ от премии. Телеграмма в Нобелевский комитет была лаконичной: «В связи с тем значением, которое придаёт Вашей награде то общество, к которому я принадлежу, я должен отказаться». Это был не отказ от премии — это был диагноз эпохе.

Самое трагикомичное: травля убила Пастернака вернее любой пули. Он умер в 1960 году от рака лёгких, и многие считают, что болезнь была ускорена стрессом последних лет. Ему было семьдесят. На похороны пришли тысячи людей — несмотря на то, что власти делали вид, будто хоронят никого.

А теперь — финальный аккорд этой истории. В 1988 году «Доктор Живаго» был наконец опубликован в СССР. В 1989 году сын Пастернака получил Нобелевскую медаль отца в Стокгольме. Система, которая травила поэта, не пережила его и на тридцать лет. Роман, который должен был быть уничтожен, стал классикой мировой литературы.

Знаете, что самое поразительное в этой истории? Пастернак никогда не был диссидентом в привычном смысле. Он не боролся с режимом, не писал политических памфлетов, не призывал к свержению. Он просто писал честно. И этого оказалось достаточно, чтобы система увидела в нём смертельную угрозу. Потому что честность в эпоху лжи — это и есть самая опасная форма сопротивления.

«Доктор Живаго» — это не антисоветский роман. Это роман о том, как человек пытается сохранить душу, когда история перемалывает всё вокруг. Юрий Живаго — врач и поэт, две профессии, которые требуют внимания к отдельному человеку в эпоху, когда в моде были только массы. Он любит двух женщин, и обе любви настоящие. Он пишет стихи, которые никому не нужны. Он умирает в трамвае от сердечного приступа — незаметно, негероически, по-человечески.

Сегодня, спустя 136 лет после рождения Пастернака, его роман читается как предупреждение. История циклична, и соблазн построить рай на земле, попутно уничтожив несогласных, никуда не делся. Но есть и утешение: рукописи действительно не горят. Иногда им просто нужно подождать, пока сгорит всё остальное.