Пачка сигарет на проселке

Сторожить оливковую рощу под Флоренцией — работа для того, кому нечего терять и некуда спешить. Я как раз такой. Русский, немолодой, приехал сюда бог знает как и бог знает зачем, осел при вилле в холмах над Скандиччи. Хозяин-итальянец платит наличными и вопросов не задает. Мне подходит.

Ночи тут долгие, теплые, пахнут нагретой землей и дымком. Внизу дрожат огни Флоренции — Дуомо подсвечен, купол висит в темноте, как половинка луны, что скатилась и застряла между холмов. Красиво до неловкости. Я сижу на террасе виллы, курю и смотрю. Курю много. В кармане всегда пачка — местные, крепкие, дерут горло, но мне так и надо, чтоб драло.

У меня чемодан кассет — единственное, что привез с той стороны. «Романтик» на батарейках, и я по кругу гоняю то, что дома слушал. Ночью, тихо, чтоб только мне:

«Но если есть в кармане пачка сигарет,
значит, все не так уж плохо на сегодняшний день…»

Смешно. У меня и вправду только пачка сигарет да старый Цой. Больше ничего. Значит, по этой арифметике, все не так уж плохо.

К роще ведет проселок — белая грунтовка между кипарисов. Днем по ней ходят с корзинами, а ночью приезжают машины. Пары. Молодые, из города; спрячут «Фиат» под старой оливой, погасят фары — и сидят. Целуются, прячутся от чужих глаз, от родителей, от жен. Флоренция — город тесный, глазастый, а холмы — темные, укромные. Я их не гоняю. Пусть их. Мне-то что.

Только с некоторых пор в этих холмах завелся еще один любитель ночных парочек. И он приходит не за красивым видом.

Первый раз я услышал их из рощи. Летняя ночь, безлунная — он всегда выбирает безлунные, я потом это понял. Стоял «Фиат» под оливой, фары погашены. И вдруг — хлопки. Сухие, негромкие, как будто ветки ломают. Пять или шесть. Двадцать второй калибр — я на войне слыхал, ни с чем не спутаю. Тихий, вежливый калибрчик.

Потом — тишина. И по белому проселку, в звездном свете, прошел силуэт. Спокойно прошел, не спеша, будто с прогулки. Наклонился у машины, повозился, что-то забрал — трофей, я после узнал, что он забирает трофеи, — и растворился между кипарисов. В газетах его потом называли il Mostro. Чудовище. Полиция искала годами и не нашла: он местный, свой, растворяется в этих холмах, как вода в песке. Знает каждую тропку. Дома он тут.

Я ходил в участок. Объяснялся на своем ломаном итальянском, показывал руками. Карабинеры записали, покивали, налили кофе. И ничего. Что я им — русский сторож, который по ночам курит да слушает музыку на непонятном языке. Первый подозреваемый, если разобраться.

Прошлой ночью «Фиат» приехал снова. Безлунная — самая для него ночь. Парочка совсем юная: она смеялась звонко, он глушил мотор и что-то ей нашептывал. Фары погасли.

А я стоял в роще, между олив, и видел то, чего они не видели. С другого края, от кипарисов, к машине шел человек. Медленно. Спокойно. В руке у него было что-то длинное, тускло блестело.

Я заорал. По-русски, само вырвалось: «Беги! Беги, дура!» — и запустил кассетник на полную, вывернул звук до хрипа, чтоб на всю рощу, чтоб спугнуть тишину, в которой он охотится:

«…значит, все не так уж плохо на сегодняшний день!»

В «Фиате» вспыхнули фары — парень с перепугу газанул, машину занесло на грунтовке, она развернулась и, воя мотором, унеслась вниз, к городу, к огням, к людям. Успели. В этот раз — успели.

А человек остановился. На белом проселке, в свете звезд. И повернулся ко мне. Лица я не разглядел — далеко, темно. Но я почувствовал, как он смотрит. Прямо на меня, в глубину рощи, туда, где орал по-русски дурак с кассетником.

Он постоял. Потом наклонился, поднял с земли что-то — оброненную в панике пачку сигарет, что выпала из окна «Фиата». Повертел в пальцах. И пошел. Ко мне. Не спеша, спокойно, как ходят по своей земле. Между олив, которые он знает лучше меня. В темноту, где спрятаться негде, а бежать некуда.

Я выключил Цоя. Незачем теперь. Достал свою пачку — последнюю, помятую. Закурил. Руки, надо же, не дрожали.

Он все шел.

Значит, все не так уж плохо на сегодняшний день. Пока есть в кармане пачка сигарет — есть время докурить.

Я и докуриваю.