Откройте, вас не вызывали

Ля первой октавы — четыреста сорок колебаний в секунду. Это единственное в мире, чему я верю без оговорок.

Меня зовут Аркадий Соломонович, я настройщик, и зима шестьдесят третьего выдалась в Москве такой, что камертон стыл в пальцах. Я хожу по чужим квартирам старого Арбата — по Кривоарбатскому, по Плотникову, по Спасопесковскому, где в подворотнях снег лежит синий от фонарей, — и настраиваю пианино. «Красный Октябрь», «Беккер», иногда что-то дореволюционное, с пожелтевшими, как зубы старика, клавишами. Работа тихая. Люди впускают меня, потому что я безобидный: маленький, в очках, с потертым чемоданчиком, где камертон, ключ и войлочные клинья.

Дома пью чай с малиновым вареньем. Варенье — потому что горло. Настройщик без слуха ничто, а слух я берегу, как скупец единственную монету.

В ту зиму Москва шепталась.

По дворам ходил человек. Стучал в двери и говорил: «Мосгаз, проверка утечки». Или из домоуправления, или еще откуда — важное, казенное, не отопрешь такому боязно. Входил он, когда взрослых мужчин не было дома. Когда открывали женщина, старик, ребенок. Что бывало дальше — про то писали скупо, в две строчки, но по Арбату гуляли слухи пострашнее любых строчек. Говорили — молодой. Говорили — в хорошем пальто, коричневом, с меховым воротником. Говорили — не наш, будто с юга, красивый.

Я тогда об этом почти не думал. У меня были свои сорок клавиш заботы.

Только я стал с ним разминаться. Понимаете? Прихожу настраивать — а в квартире напротив накануне стучали, «Мосгаз, откройте». Прихожу в другой дом — мальчишка лет десяти впускает, один, и говорит: «А мамка не велела никому дверь открывать, дяденька, тут ходют». Я настроил ему «Красный Октябрь», сыграл гамму, потрепал по вихрам и ушел, а на лестнице еще долго слушал — не идет ли кто снизу.

В последний четверг перед Новым годом меня вызвали в дом в Плотниковом. Просторная квартира, высокие потолки, старый «Беккер». Хозяева уехали к родне за город, оставили ключ соседке, соседка впустила и убежала по своим делам. Я остался один. С инструментом наедине.

Работал долго. За окном темнело, снег шел крупный, беззвучный. На буфете стоял патефон, и я, грешным делом, поставил пластинку — для настроения, для тепла. Бернес. Теплый, с хрипотцой голос поплыл по пустой квартире:

«Темная ночь, только пули свистят по степи,
Только ветер гудит в проводах, тускло звезды мерцают…»

И тут постучали.

Не в дверь напротив. В эту. В мою — то есть в ту, за которой сидел я один, чужой человек в чужом доме.

— Откройте, — сказал голос из-за двери. Ровный, вежливый, молодой. — Мосгаз. Проверка утечки.

Я сидел у «Беккера», не дыша. Ключ настройщика застыл в руке.

Хозяева уехали. Соседка убежала. Никто не заказывал газ. И никто, ни одна душа в этом доме, не знал, что я тут.

А голос знал. Он стучал именно в эту дверь. Из всех дверей на площадке — в эту.

— Я слышу патефон, — сказал голос ласково. — Я знаю, что вы дома. Откройте, это по работе. Одна минута.

Бернес пел про темную ночь.

Я смотрел на дверь. На медную цепочку, тонкую, декоративную, — такую сорвешь одним движением плеча. И думал глупое, настройщицкое: у страха, оказывается, тоже есть высота звука. Он звенит где-то между си и до, чисто, невыносимо чисто.

Стук повторился. Три раза. Терпеливо.

— Ну что же вы, — почти пропел голос. — Открывайте. Я подожду.

И он ждал.

За дверью, на темной арбатской лестнице, в коричневом пальто, ждал очень терпеливый человек. А я сидел в чужой квартире, между роялем и патефоном, и понимал, что четыреста сорок герц — единственное, чему стоило верить, — сейчас не спасут никого.