Остап Бендер в open mic: «Я заработал миллион, а получил шубу. Не свою»

*(На сцену выходит мужчина в роскошной шубе, наброшенной на голое тело. На одной ноге — валенок. На другой — носок. В руке — портфель. Подходит к микрофону. Долго смотрит в зал.)*

Добрый вечер.

Я знаю, как я выгляжу. Не надо.

Нет, серьезно — не надо так смотреть. У меня был тяжелый день. И тяжелая ночь. И тяжелая, я бы сказал, эпоха.

Меня зовут Остап. Фамилия — Бендер. Можно — Бендер-бей. Можно — командор. Можно вообще никак, потому что через десять минут я отсюда уйду, и вы меня больше не увидите. Если, конечно, не позовете в полицию. А вы позовете — я по лицам вижу.

Итак. Короткая справка о себе, для тех, кто только зашел.

Я — миллионер.

*(Пауза. Зал не реагирует.)*

Да. Вот так. Без оваций, без визга, без брошенных на сцену лифчиков. Я думал, скажешь «миллионер» — и мир ляжет к ногам. Я готовился. Я репетировал жест, которым буду небрежно поправлять манжету. Я выбрал слово «недурственно» — это, знаете, такое слово человека, который может позволить себе слово «недурственно». Я даже придумал, как буду морщиться, когда официант принесет мне неправильное шампанское.

А оказалось — ну миллионер и миллионер. Никому ты, дружок, не сдался.

Позвольте, я начну с начала. Это будет недолго. Это будет смешно. Это будет, как у нас говорят, поучительно — хотя я лично из этой истории не вынес ничего, кроме шубы. И той — с чужого плеча.

Жил-был один гражданин. Корейко. Александр Иваныч. Скромный служащий, зарплата сорок шесть рублей с копейками, ходил на работу в нарукавниках, ел в столовой котлеты, которые когда-то были чем-то живым — но об этом столовая уже не помнила. Идеальный, в общем, советский человек. Прозрачный, как стакан с водой. Из тех, кого в трамвае не замечаешь, даже если он на тебе сидит.

И вот этот гражданин — внимание — был подпольным миллионером.

Десять миллионов рублей. В чемоданчике. В камере хранения. Просто лежали. Просто. Лежали.

Я когда узнал — я, честно, не поверил. Я подумал: ну ладно, тысяча. Ну, две. Ну, пусть будет десять, если человек экономный и злой. Но десять миллионов?! Это же... это же не деньги, это диагноз. Это надо к врачу. Сразу. Без записи.

Хотя, конечно, кто бы говорил.

*(Поправляет шубу. Из-под полы вываливается носок. Не свой. Поднимает, рассматривает, кладет в карман.)*

Короче. Я начал на него охоту.

Я ходил за ним. Я писал ему письма. Я устраивал ему провокации, ловушки, спектакли. Я однажды переоделся, не поверите, в самого себя — и он не узнал. Потому что себя-то я плохо знал, выяснилось.

Это заняло у меня — *(считает на пальцах)* — год. Год моей жизни. Год, в который я мог бы, например, жениться. Завести собаку. Выучить английский. Стать порядочным человеком. Ну, ладно, не стать. Хотя бы попытаться. Хотя бы один раз, утром, в зеркало посмотреть и сказать себе: «Остап, ты — гнида. Завязывай». Но нет. Я бегал за Корейко.

И догнал.

И он мне отдал миллион.

*(Долгая пауза.)*

Я ждал, что в этот момент со мной что-то произойдет. Ну, не знаю — крылья вырастут. Хор ангелов. Шампанское из крана. Что-нибудь.

А произошло вот что: он сунул мне пачку, посмотрел на меня — устало так, как смотрит уборщица в полночь — и сказал: «Возьмите и идите». И я взял. И пошел.

И все.

И все, друзья мои. Вот так оно и кончается, оказывается. Без музыки. Без титров. Просто чувак протягивает тебе чемодан и говорит «идите». Будто ты ему за хлебом сходил.

*(Снимает шубу с одного плеча. Накидывает обратно.)*

Ну я и пошел.

Теперь — внимание, тут начинается самое интересное. Тут начинается, я бы сказал, философия. Потому что когда у тебя в кармане миллион, ты вдруг понимаешь одну штуку, которую раньше не понимал. А именно: миллион — это ничто, если на него ничего нельзя купить.

Казалось бы — банально. Казалось бы — это вам любой первокурсник на лекции по политэкономии расскажет, между двумя зевками. А ты вот пойди — попробуй с миллионом купить себе обыкновенный, простой, без претензий, кусок счастья.

Я пробовал.

Я зашел в гостиницу — лучшую в городе. Сказал: дайте мне номер. Лучший. Я плачу. Они говорят: нет мест. Я говорю: я плачу два. Они говорят: товарищ, нет. Мест. Я говорю: десять. Они вызвали милицию. Видимо, подумали — псих. И, знаете... они были правы.

Я пошел к портному. Сшейте мне костюм. Самый дорогой. С шелковой подкладкой. Он посмотрел на меня поверх очков и сказал: «Молодой человек, у меня план. У меня план на квартал, на год и на пятилетку. Ваш костюм в план не входит. Приходите в апреле. Тысяча девятьсот тридцать третьего».

Я зашел к ювелиру. Хочу, говорю, бриллиант. Большой. Карат на двадцать. Он засмеялся. Просто. Засмеялся мне в лицо. Без злобы. С такой, знаете, человеческой жалостью — как смеются, когда видят котенка, который пытается съесть собственный хвост.

*(Достает из портфеля пачку купюр. Подбрасывает. Купюры падают на сцену. Не нагибается за ними.)*

Вот. Это они. Полюбуйтесь. Бумага. Просто бумага. Я могу ее сжечь — никто не заплачет. Я могу ее съесть — никто не остановит. Я могу ей подтереться — простите, мадам в первом ряду, — и мир не вздрогнет.

Потому что мир, оказывается, устроен не так, как мне рассказывали в детстве.

В детстве мне рассказывали: будут деньги — будет все. Девушки. Уважение. Шуба. Карета. Дом с колоннами. Прислуга, которая называет тебя «барин» и боится дышать в твою сторону.

А на деле — дом с колоннами кому-то уже отдали. Прислугу выгнали. Девушки ходят в комсомол и плюют тебе в спину, если ты не передовик производства. Карета — это теперь трамвай, и в нем все равно тебе по морде заедут локтем, миллионер ты или нет. А шуба...

*(Тянет за полу.)*

А шубу я снял с румынского пограничника. Но об этом — отдельно.

Короче. Подумал я и решил: раз здесь миллион никому не нужен — повезу за границу. Там, говорят, еще помнят, что такое деньги. Там, говорят, человек с миллионом — это человек, а не подозрительный гражданин, которого надо в участок.

Граница. Румыния. Снег. Ночь.

И я — в шубе, в шапке, в валенках, с чемоданом, набитым валютой, золотом и всем тем, во что я конвертировал свою прекрасную, мою выстраданную, мою заслуженную бумагу.

Иду через лед. Дунай подо мной. Звезды надо мной. В голове — Рио-де-Жанейро. Белые штаны. Полтора миллиона жителей, и все поголовно — в белых штанах. Я уже репетирую, как буду небрежно произносить «буэнос диас», хотя это, кажется, не оттуда.

И вот они. Румыны. Два румына. С винтовками. Маленькие такие, ушастые. Глаза добрые. Как у телят, которых сейчас зарежут — но не их, а с их участием.

Я им говорю: господа, я турист. Я с деньгами. Я плачу.

Они мне говорят... ну, они не говорят. Они показывают.

И начинают меня раздевать.

Шубу — себе. Шапку — себе. Валенки — себе. Цепочку — себе. Медальон, в котором, между прочим, была фотография моей маменьки — себе. (Не знаю, зачем им маменька. Может, повесят на стену в казарме.)

Чемодан — само собой. Себе.

Кольцо с пальца я сам снял. Потому что они уже примеривались — с пальцем.

*(Долгая пауза. Смотрит в зал.)*

И вот стою я. На льду. Голый. В одних, простите, кальсонах. Минус двадцать. Снег. Ветер. И в эту секунду — клянусь — в эту самую секунду я подумал: «Остап. А ведь Корейко-то был умнее».

Корейко свой миллион просто хранил. Просто. Хранил. В чемоданчике. В камере хранения. Не тратил. Не возил. Не показывал. Не пытался на него ничего купить. И знаете почему?

Потому что он понимал то, чего не понимал я.

Что счастье — это не миллион. Счастье — это процесс. Процесс этот миллион добывания. А когда добыл — все, привет. Кино кончилось. Свет в зале. Идите, пожалуйста, на выход.

*(Поднимает с пола одну купюру. Складывает самолетик. Пускает в зал.)*

Я вернулся. Пешком. Через границу. В обратную сторону. Меня там, на советской стороне, встретил пограничник, посмотрел на меня — на мое существо в кальсонах — и сказал замечательную фразу. Я ее, наверное, на могиле напишу.

Он сказал: «Гражданин, вы откуда такой?»

И я ответил: «Из мечты, товарищ. Из мечты возвращаюсь. Не понравилось».

Он подумал. Дал мне шинель — вот эту, кстати, которая на мне. Дал валенок — один. Второго не было. Сказал: «Идите домой».

И я пошел.

И вот я тут. Стою. Перед вами. С пустым портфелем. В чужой шубе. В одном валенке.

Миллион потерян. Год потерян. Корейко куда-то делся — наверное, уже работает в своей конторе нарукавниковым служащим, ест свою котлету, и счастлив. По-настоящему счастлив. Той тихой, ровной рутиной, до которой мне никогда уже не дотянуться.

А у меня осталось — что?

У меня осталась история.

Вот эта вот. Которую я вам сейчас рассказал.

И знаете... за эту историю я бы сейчас, наверное, миллион и отдал. Если бы он у меня, конечно, был.

Спасибо. Я Остап. Не аплодируйте, лучше киньте носок. Второй. Левый.

*(Уходит со сцены, прихрамывая. В кулисах оборачивается, говорит в микрофон последнее.)*

А в Рио, говорят, сейчас лето.

*(Свет гаснет.)*