Осень Дубровского

Через семь лет после того, как в здешних местах перестали бояться ночных свистов и внезапных пожаров, в Покровское приехал неизвестный господин в поношенном дорожном плаще. Он назвался отставным штабс-капитаном, представил исправные бумаги и снял у дьячка маленький флигель за садом, выходившим к старому барскому пруду.

Кирила Петрович Троекуров к тому времени заметно сдал: шумел по привычке, но уставал от собственного крика, сердился без прежнего азарта и все чаще подолгу молчал у окна, глядя на липовую аллею, где некогда бегала его дочь. Князь Верейский умер на водах, оставив Марью Кириловну молодой вдовой с большим именем и пустым домом.

Появление штабс-капитана осталось бы незамеченным, когда бы не одна странность: он никогда не ездил в гости, не играл в карты и не пил, зато по вечерам долго ходил вокруг старой Кистеневки, заросшей осинником, как человек, который считает шагами чужое преступление. Дворовые прозвали его Угрюмым барином и решили, что он либо немец, либо разорившийся поэт.

В воскресенье, после обедни, Марья Кириловна увидела его у церковной ограды. Незнакомец снял шляпу; ей почудилось в этом движении что-то знакомое до боли. Она вернулась домой смущенная и, запершись в кабинете, долго глядела на себя в зеркало, будто искала в собственном лице прошедшие годы.

На другой день, гуляя в саду, она снова встретила его. Он стоял у старой беседки, где когда-то, в иной жизни, было сказано слишком мало и слишком поздно.
— Сударыня, — произнес он, — если вы не боитесь мертвецов, поговорите со мной.
— Мертвецов? — прошептала Марья Кириловна.
— Да. Владимир Дубровский умер для всех. Остался только человек, который устал помнить.

Она побледнела, однако не отступила.
— Зачем вы здесь?
— Увидеть, что от меня отняли.
— И отомстить?
Он усмехнулся:
— Месть — ремесло молодых. Я приехал слишком поздно для ремесла.

В ту же неделю Кирилу Петровича разбил удар. Он лежал в большой комнате, хрипел и бранил лекаря, но, увидев у постели неизвестного штабс-капитана, вдруг с необыкновенной ясностью взглянул ему в лицо.
— Ты... Андрей Гаврилычев сын? — сказал он еле слышно.
— Я.
Старик отвел глаза и долго молчал.
— Грешен я перед тобой. Землю твою взял... а радости не прибавилось. Забирай, коли хочешь. Только Машу не мучь. Она и так наказана.

Эти слова решили судьбу дела лучше всяких прошений. На другой день Дубровский сжег в камине бумаги, которые могли поднять по уезду старую смуту, и подал законное ходатайство о пересмотре тяжбы от имени умершего отца. Чиновники удивились точности его доводов и, по обыкновению, взяли время, чтобы ничего не решать.

Между тем слух о возвращении Дубровского расползся, как дым. К нему пришли двое бывших сообщников, осунувшиеся, бедные, с прежней горячностью в голосе.
— Барин, прикажи, — сказали они. — Люди помнят тебя. Соберемся в одну ночь.
— Для чего?
— Как для чего? Чтоб по-старому.
Владимир покачал головой:
— По-старому можно только погибнуть. Я это уже пробовал.

Поздней осенью, когда первый лед стал у берега, Марья Кириловна вызвала его на последний разговор.
— Если бы вы приехали раньше... — начала она.
— Я приехал тогда, когда мог не погубить вас вторично, — ответил он.
— Что же теперь?
— Теперь каждый будет нести свою фамилию и свою вину. Это честнее любви.
Она заплакала, но не возразила.

К весне дело о Кистеневке повернулось в пользу Дубровского. Он, впрочем, не поселился в родовом доме: отдал землю в долгую аренду крестьянам, оставил управляющему строгий наказ не разорять людей и уехал в южные губернии на военную службу под чужой фамилией. В уезде еще долго рассказывали о его возвращении, всякий прибавляя от себя; но те, кто видел его в ту осень, соглашались в одном: опаснее всего не человек, ищущий мести, а человек, который имеет на нее право и все-таки от нее отказывается.