Оркестр играет до одиннадцати

Двадцать лет я ставлю музыку на чужих праздниках. Свадьбы, юбилеи, слеты выпускников — знаю, когда убавить, когда врубить, в какую именно минуту тихую пару надо выманить в центр зала, чтобы она не сбежала к столу. Днем то же самое, только с пылью. Подрабатываю в городском архиве: оцифровываю старье, коробку за коробкой.

В тот вечер я разбирал картотеку санатория «Дубовая балка» — путевки, меню, ведомости на кастелянш за шестьдесят восьмой год. Скучнейшая работа. Свет под потолком мигнул два раза, пыль встала столбом, я чихнул так, что зазвенело в ушах.

И тишина.

Стеллажи те же. Ряды, номера, запах слежавшегося картона. Только на полках лежали уже не мои картонные папки со сканами, а живые бланки — теплые, с чернильными кляксами, с печатью «оплачено». В форточку тянуло сыростью и чем-то сладким до одури. Абрикосы. За Волгой, в балке, они как раз зацвели — я потом узнал, что это апрель шестьдесят восьмого.

За фанерной перегородкой кто-то мучил баян. Одну и ту же фразу, спотыкаясь на третьей ноте.

— Товарищ! — В дверь всунулась голова в косынке. — Вы новый культорг? Из области? Слава богу, а то Петренко с язвой слег, а вечер сегодня. Идемте, идемте, там радиола не строит, никто не разберется.

Я хотел сказать, что я не культорг, что я вообще из другого… из другого отдела. Но женщина уже тащила меня по коридору, застеленному половиками, мимо доски с распорядком дня и графина под марлей.

Радиола была немецкая, трофейная, с тугим тумблером. Пластинки — стопкой на подоконнике. Утесов, Шульженко, что-то румынское. Я взял иглу, продул ее, поставил проигрыватель на ровное — он стоял враскачку на колченогой тумбочке, оттого и хрипел. Подложил сложенную вчетверо газету под ножку. Все. Зазвучало чисто.

Кастелянша посмотрела на меня, как на фокусника.

Вечер был в столовой, сдвинули столы. Люди пришли разные: две учительницы из Камышина, дядька с грудью в орденских планках — он весь заезд молчал и вдруг оказался, что танцует лучше всех; парни с тракторного, приехавшие лечить спины; и она.

Ее звали Рита. Сборщица с завода, путевка на двадцать четыре дня, приехала одна и первые дни ходила по аллеям сама с собой — я запомнил, как она держала книжку, не читая. В зал вошла в самом конце, встала у стены, будто пришла посмотреть на других.

Я знаю этот тип. Такие уходят первыми, если их не зацепить в первые двадцать минут.

Поставил медленное. Потом — фокстрот повеселее, чтобы разогреть. Люди эпохи танцевали иначе, чем на моих корпоративах: серьезнее, ровнее, с уважением к партнеру. Никто не залипал в телефон, потому что телефонов не было. Смешно, до чего это меняет зал.

— А «на пять шагов» умеете объявить? — спросил меня баянист, паренек лет двадцати. — Чтоб дамы менялись.

Белый танец. Я объявил белый танец — и подтолкнул баяниста играть чуть медленнее, чем он привык. Рита стояла у стены. Я видел, как она собирается с духом; видел, как это тяжело дается человеку, который приехал один и завтра уедет один.

Она пересекла зал и позвала орденоносца. Умница. Начала с самого безопасного.

К себе я подпустил ее только на третий вечер. Не как танцора — как человека, который знает про музыку что-то, чего здесь еще нет. Напел ей вполголоса мелодию, которая станет шлягером только года через два. Она нахмурилась:

— Странная. Откуда?

— Сам придумал, — соврал я. Врать было стыдно, но не объяснять же.

Мы гуляли по балке, где абрикосы роняли лепестки в арык. Она рассказывала про цех, про норму, про мать в бараке на Спартановке. Я слушал и понимал простую вещь: у этой истории есть срок. Двадцать четыре дня. Путевка кончится, и мы разъедемся — она в свой цех, я… а куда я, собственно?

Вот это «куда я» и грызло меня по ночам сильнее всего.

Дома у меня была ипотека, две колонки за сорок тысяч и лента, в которую я залипал до трех ночи. Здесь у меня был баянист Коля, тумбочка с газетой под ножкой и женщина, которая смеялась, прикрывая рот ладонью, будто извинялась за то, что ей хорошо.

Последний вечер заезда я готовил как главную свадьбу в жизни. Выпросил у поварихи пирог. Уговорил орденоносца сплясать «барыню» — он ломался, а потом выдал такое, что зал ревел. Поставил все по нарастающей, как учили нас на семинарах, которых тут не будет еще лет пятьдесят. И под самый конец, в одиннадцать, когда по распорядку положено гасить свет, я дал ту, ненаписанную еще мелодию.

Рита танцевала со мной и молчала. А потом сказала в плечо:

— Ты ведь не приедешь.

— Не знаю, — честно ответил я. Это было единственное честное слово за весь заезд.

Утром автобус увозил отдыхающих на пристань. Я стоял у ворот, в руке — ее адрес, написанный на обороте меню. Спартановка, барак, комната восемь. Я знал, что не смогу прийти по этому адресу. Не потому, что не хочу. Потому, что меня здесь по-настоящему нет.

Автобус тронулся. Я пошел в кладовую — привести пластинки в порядок, задвинуть радиолу. Свет под потолком мигнул два раза.

Пыль. Стеллажи. Мои картонные папки со сканами.

На столе лежала раскрытая коробка — ведомости шестьдесят восьмого. Я перебрал их дрожащими руками и на одной, на списке отбывших с заезда, нашел строчку. Фамилия, инициалы, цех. И карандашом на полях, чужой рукой: «культорг — благодарность за вечера».

Я сижу теперь в архиве и думаю про адрес на обороте меню. Барак давно снесли. А мелодию я все-таки напел — в микрофон, на ближайшей свадьбе. Люди спрашивали, чья. Своя, говорю. Сам придумал.

И впервые за двадцать лет соврал без стыда.