Ордер на арест за книгу об англичанах: чем Вольтер так взбесил Париж

10 июня 1734 года у подножия парадной лестницы парижского Дворца правосудия палач взял в руки книгу и отправил её в огонь. Не памфлет с неприличными картинками, не пасквиль на короля — сборник писем об Англии. Про квакеров, прививки от оспы и лондонскую биржу. Казалось бы, что там жечь? Но ордер на арест автора к тому моменту уже лежал на столе у чиновников.

Автора звали Вольтер.

Через неделю, 21 ноября, ему исполнилось бы 332 года. Родился он в Париже как Франсуа-Мари Аруэ, в семье нотариуса, который мечтал о сыне-юристе — а получил стихоплёта, причём такого, что хоть святых выноси. В иезуитском коллеже Людовика Великого мальчишка выучил латынь и, что куда важнее, научился язвить так, что преподаватели то ли сердились, то ли тайно ухмылялись (скорее второе). В 1717-м его упрятали в Бастилию за злые стишки о регенте. Одиннадцать месяцев за решёткой; сам он уверял, что стишков не писал. Ну-ну. Зато в камере дописал трагедию «Эдип», а выйдя на волю, стал подписываться Вольтером. Откуда взялось имя, спорят до сих пор, самая популярная версия — анаграмма латинской записи фамилии Аруэ.

Теперь история, которая многое объясняет. 1726 год. Шевалье де Роган, аристократ, у которого имя длиннее, чем таланты, прилюдно поддевает писателя из-за его новой фамилии. Несколько дней спустя лакеи Рогана избивают Вольтера палками прямо на улице. Тот требует дуэли. И кого, как вы думаете, сажают? Его. Снова Бастилия, откуда выпускают на условии: убирайся из страны. Он выбрал Англию. Обидчик остался гулять по Парижу. Урок права, который Вольтер запомнил навсегда.

Три года на английской земле перевернули ему голову. Он пришёл на похороны Ньютона — и обомлел: учёного хоронили в Вестминстерском аббатстве почти как короля. Читал Локка, смотрел Шекспира (ворчал на его «варварство», но запоминал), торчал на бирже, где магометанин, иудей и христианин спокойно торговали друг с другом, будто у них одна вера. Вернувшись, собрал всё это в «Философские письма» — и ни единого прямого слова против Франции там нет. Он просто описывал, как хорошо живётся в других местах. Деликатная подлость; она-то и сработала. Парижский парламент приговорил книгу к сожжению, издателя посадили, а Вольтер сбежал в Сире, к маркизе дю Шатле — женщине, которая переводила Ньютона на французский и играла в карты не хуже мужчин. Прожили они там вместе лет пятнадцать.

Деньги.

О них в школьных учебниках молчат, а зря: Вольтер был богат. По-настоящему. Вместе с математиком Ла Кондамином он скупил билеты государственной лотереи, в условиях которой нашлась дыра, и сорвал куш; потом были армейские поставки, ссуды герцогам, удачные вложения. Независимость — штука дорогая, и он платил за неё наличными. Писателя трудно купить, если он сам способен купить половину салона (шучу. Почти).

«Задиг», около 1747 года, — вавилонская сказка, под которой прячется Париж. Герой видит на песке следы и безошибочно описывает пропавшую собаку королевы: сука, недавно ощенилась, хромает на одну лапу, уши длинные. Саму собаку он в глаза не видел. Его тут же обвиняют в краже — раз знает так точно, значит, прятал. Штраф. Позже биолог Томас Гексли назвал этот приём, восстановление прошлого по мелким следам, «методом Задига». Шерлок Холмс ещё и не родился, а метод у него уже был.

В 1750-м Вольтер отправился в Потсдам, к Фридриху II — королю-философу, который писал французские стишки и отдавал их на правку. Вольтер называл это стиркой королевского белья. Через три года — ссора из-за президента Академии Мопертюи, отъезд, и во Франкфурте прусские агенты задерживают писателя на несколько недель: верните королевские бумаги и сборник стихов! Философ против философа. Зрелище, надо признать, редкое.

1 ноября 1755 года землетрясение разрушило Лиссабон; погибли десятки тысяч человек, многие — в церквях, в праздник Всех Святых. Вольтер оторопел: как после этого твердить, что всё к лучшему? Спустя четыре года вышел «Кандид» — повесть, которую, по легенде, написали за считаные дни. Учитель Панглос, карикатура на последователей Лейбница, повторяет «всё к лучшему в этом лучшем из миров», пока его вешают, режут и награждают дурной болезнью. Войны, инквизиция, сказочное Эльдорадо — и негр из Суринама без ноги и руки: «вот цена сахара, который вы едите в Европе». Всё на ста с небольшим страницах, и смешно, чёрт возьми. Книгу запретили в Женеве и в Париже, а автор открещивался: чепуха, не моё. Весь свет понимал, что его. Финал знаменит: «надо возделывать свой сад». Хотите — читайте как капитуляцию; я читаю как программу: хватит рассуждать о мироздании, займись тем, что в твоих силах.

Последние двадцать лет — Ферней, имение у самой швейцарской границы. Расчёт простой: запахло арестом — шагнул на ту сторону. Он завёл там часовую мастерскую, построил театр и церковь, принимал гостей по-королевски. И расследовал. Дело Жана Каласа: протестант из Тулузы, 1762 год, обвинён в убийстве сына (юноша, скорее всего, покончил с собой), казнён колесованием. Вольтер собирал свидетельства, писал письма влиятельным людям, издал «Трактат о терпимости». Через три года приговор отменили, семью реабилитировали. Ради такого не пишут мадригалы. Ради такого пишут злее.

А теперь забавное. Самая знаменитая фраза, приписываемая Вольтеру: «Я не согласен с вашими словами, но готов умереть за ваше право их говорить». Не его. Она появилась в 1906 году в биографической книге Эвелин Беатрис Холл — как пересказ духа, не цитата. Ирония, которую не придумает ни один комедиограф: человека, оставившего свыше пятнадцати тысяч писем, помнят по строчке, которую он не писал.

Что осталось? Многое. В 1778-м, в 83 года, он вернулся в Париж впервые за без малого три десятилетия, и в театре его бюст увенчали лавром прямо на сцене. 30 мая он умер. В 1791-м прах перенесли в Пантеон. Екатерина II переписывалась с ним годами, а потом купила его библиотеку: книги с пометками на полях до сих пор хранятся в Петербурге. Роман-притча, ирония как оружие, право писателя вмешиваться в судебные дела (потом так делал Золя) — всё это растёт отсюда.

Бастилия, палач, ордера, лакеи с палками — давно пыль. Смех остался. Попробуйте сжечь смех.