Она поет за третьим лучом

Море не отпускает то, что однажды взяло. Так говорят у нас на Каспии. Я одиннадцать лет смотрю за маяком под Каспийском и знаю: это не присказка.

Маяк мой стоит на конце волнореза, куда днем приходят пацаны ловить бычков, а ночью не приходит никто. Внизу — камни, ракушечник, ржавые прутья арматуры, что торчат из старого бетона, как ребра. Наверху — лампа. Через каждые пять секунд она бьет лучом в темноту: раз-два-три-четыре — и снова. За одиннадцать лет этот счет въелся мне под кожу. Я и во сне считаю.

Живу тут же, в пристройке. Чайник, буржуйка, транзистор — он ловит только одну станцию, да и ту сквозь треск. Ем просто: лепешка, брынза, чай с чабрецом — трава пахнет горами, а мне нравится думать про горы, когда кругом одна вода. На стене фотокарточка. Женщина. Я ее не трогаю. Даже пыль не смахиваю — боюсь.

В ту ночь был шторм. Настоящий, каспийский, когда волна встает стеной и лупит в маяк так, что лампа над головой дрожит. Приемник сквозь помехи тянул Бутусова:

«Я хочу быть с тобой,
Я так хочу быть с тобой,
Я хочу быть с тобой,
И я буду с тобой».

И тогда я ее увидел. По волнорезу, сквозь брызги, шла женщина. В мокром платке, платье липнет, идет медленно, будто против ветра ей ничего не стоит. Я вышел на площадку, крикнул: куда, в шторм, назад, смоет! А она подняла лицо и позвала:

— Тиму-у-ур. Тимур, открой.

У меня в груди дернулось, как рыба на крючке. Я одиннадцать лет живу тут бирюком. Я даже сменщику имени лишний раз не называю. Откуда она знает?

Я спустился. Дурак. Отпер нижнюю дверь. Она вошла — и с нее не капало. Понимаешь? Шторм, брызги стеной, а платок сухой. Пахнуло от нее тиной, стоячей водой и еще чем-то — духами, старыми, из тех, что давно не выпускают.

— Ты меня не искал, — сказала она тихо. — Все меня не искали. Нас много, Тимур. Нас вдоль дорог да вдоль берега — не сосчитать. Он звал ласково, как ты сейчас звал. И мы шли. А потом платок на шею — и в бурьян, в камыш, в воду. Меня так и не нашли. Другого за меня взяли, чужого, поставили к стенке — и все спокойно спят. А я не сплю. Я хожу.

Лампа наверху делала свой оборот: раз-два-три. На третьем луче она вспыхивала белым — и я видел ее шею. Темную полосу поперек. След от того, чем душат.

— Ты не он, — сказала она. — Я знаю. Он давно землей стал. Но ты — живой. А живого так приятно позвать по имени и посмотреть, как он идет. Как все мы шли. — Она улыбнулась, и вода потекла у нее изо рта. — Пойдем, Тимур. Посмотришь, где мы лежим. Тут недалеко. Под волнорезом, между камней. Нас там много. Тебе понравится. Все находят свое место.

Она протянула руку. Мокрую. Синюю под ногтями.

Я пятился вверх по винтовой лестнице, а она шла за мной — не спеша, ей и не надо было спешить. Ступенька. Еще. Приемник внизу все повторял:

«И я буду с тобой».

На самом верху я прижался к лампе. Она обжигала спину. Женщина остановилась в двух шагах, там, куда луч бил ровно, и на третьем обороте ее лицо стало другим — старым, разбухшим, чужим.

— Открой окно, Тимур, — сказала она ласково. — Наверху ведь так высоко. Оттуда до воды — один шаг. А я подожду внизу, между камней. Я умею ждать. Меня ведь никто не считал.

Внизу грохнула нижняя дверь — та, что я запер. Сама. И по винтовой лестнице снизу поднялся запах стоячей воды. Много запаха. Слишком для одной.

Луч сделал оборот. Раз. Два.

Я до сих пор боюсь третьего.