Он застрелил жену на спор — и это сделало его главным литературным провокатором XX века

29 лет назад, второго августа 1997-го, в городке Лоуренс, штат Канзас, остановилось сердце восьмидесятитрёхлетнего старика. Соседи знали его как чудаковатого пенсионера с кошками. Мир знал его как человека, который взорвал американскую литературу изнутри — и, между прочим, однажды выстрелил в свою жену на спор. Ради шутки. Так, во всяком случае, он сам это называл.

Уильям Сьюард Берроуз. Джанки. Растлитель нравов по мнению цензоров. Пророк цифровой эпохи, хотя сам он до интернета не дожил каких-то пары лет.

Мехико, сентябрь 1951 года, вечеринка, слишком много текилы и слишком много самоуверенности — Берроуз решил повторить трюк Вильгельма Телля: поставил стакан на голову своей жены Джоан Вольмер и выстрелил. Промахнулся. Пуля прошла через лоб. Джоан умерла почти сразу, а Берроуза обвинили в непредумышленном убийстве, продержали пару недель в мексиканской тюрьме и отпустили под залог — он сбежал из страны и больше туда не возвращался.

Сам он потом напишет, что именно этот выстрел сделал из него писателя. Не талант. Не муза. Пуля. Цинично? Возможно. Но именно так он объяснял происхождение всего, что написал дальше — будто литература стала для него способом откупиться от призрака, которого он сам называл Ugly Spirit, Уродливым Духом.

Удобно, да.

Первую книгу, «Junkie», он в 1953 году издал под псевдонимом Уильям Ли — издательство Ace Books, испугавшись прямого разговора о героине, выпустило её парой к другому роману, написанному бывшим агентом по борьбе с наркотиками. Чтобы уравновесить, так сказать. Чтобы читатель, не дай бог, не подумал, будто наркозависимость — это интересно. Хотя весь текст Берроуза как раз и доказывал обратное: временами это было интересно. Именно поэтому книгу и боялись.

«Naked Lunch» вышел в Париже в 1959-м, потому что ни одно американское издательство не решилось его печатать: текст, склеенный из разрозненных фрагментов методом cut-up, который Берроуз разработал вместе с художником Брайоном Гайсином в парижском «Beat Hotel», — резал чужие и свои страницы ножницами, перемешивал строки, склеивал заново, как будто литература должна звучать так же рвано, как реальность в голове человека на игле. В Америке роман добрался до суда: в 1966 году Верховный судебный суд Массачусетса разбирал, является ли книга непристойной. Разобрался — признал невиновной. Это был последний громкий процесс об обсценности в истории американской литературы. После Берроуза цензура в этом смысле просто сдалась.

А теперь к приятному. Название группы Steely Dan — да, той самой, с «Reelin' In The Years» — это цитата из «Naked Lunch», причём цитата про паровой фаллоимитатор. Курт Кобейн записал с Берроузом совместную пластинку за четыре года до собственной смерти. Дэвид Боуи в середине семидесятых собирал тексты альбома «Diamond Dogs» методом cut-up, буквально по рецепту Берроуза — резал газетные вырезки, тянул слова из шляпы. Throbbing Gristle, Ministry, Sonic Youth — список фанатов можно продолжать до утра, и это будет не преувеличение, а просто список.

«The Soft Machine», вторая часть так называемой Нова-трилогии, вышла в 1961-м и на первый взгляд кажется полным трэшем: обрывки фраз, скачущие сюжетные линии, никакой линейности. При ближайшем рассмотрении — тоже трэш, чего уж там. Но именно эта рваная, нелинейная, дёрганая структура текста сегодня читается иначе, чем в шестидесятых: она подозрительно похожа на то, как мы читаем новости. Открыл ленту — оборвал на середине, переключился, вернулся, забыл, о чём была первая строчка. Берроуз называл это «вирусом слова». Мы называем это скроллингом.

Совпадение? Может быть. А может, старик просто раньше всех понял, что человеческое внимание — штука хрупкая, и первым же начал её ломать. Специально.

Жизнь у него была, мягко говоря, не образцовая: героиновая зависимость тянулась десятилетиями, годы в Танжере среди других изгнанников, дружба с Гинзбергом и Керуаком, из которой вырос весь бит-поколенческий миф. Кофе он, к слову, не любил — предпочитал виски с содовой в любое время суток, что для человека его репутации звучит почти скромно.

Умер он второго августа 1997 года от сердечного приступа, спустя ровно четыре месяца после смерти своего старого друга Аллена Гинзберга. Кошек, которых он держал в последние годы в Лоуренсе, вспоминают едва ли не чаще, чем его прозу — есть в этом что-то поэтичное. Или горько-ироничное. С Берроузом никогда не поймёшь наверняка.

29 лет прошло. А цитируют его сегодня чаще, чем при жизни — потому что мир наконец дозрел до его метода: рваного, нелинейного, тревожного, склеенного из обрывков чужих голосов. Он не предсказывал будущее. Он просто писал настоящее — своё, раздробленное на куски, — и оказалось, что будущее выглядит примерно так же. Стакан на голове. Выстрел. Промах, который стал литературой.