Он предложил есть детей бедняков. Почему мы до сих пор не поняли шутку Свифта?

Представьте человека в чёрной сутане. Лицо — как у нотариуса на похоронах. И вот он ровным голосом сообщает публике: годовалый ребёнок бедняка — еда питательная, вкусная и полезная. Можно тушить, можно запекать, можно жарить. Цена — шиллингов десять за тушку, а матери ещё и прибыль. Это не сценарий для плохого хоррора. Это брошюра 1729 года, и сочинил её настоятель собора.

Людоед?

Джонатан Свифт. С того октябрьского дня 1745-го, когда его не стало в Дублине, прошло 281 год. Надпись на собственной могиле он сочинил заранее, по-латыни: мол, здесь лежит тот, кому яростное негодование больше не раздирает сердце. Йейтс позже перевёл её стихами и добавил приказ путнику: подражай ему, если осмелишься, — он служил человеческой свободе. Осмелишься ли — вопрос другой.

Теперь Гулливер. В детской версии это симпатичный великан, опутанный верёвочками, и толпа крошечных человечков (смешно, правда?). Но детская версия — обрезок, причём обрезок первой части. Остальные три книги в школьные издания влезают редко, и неспроста: там Свифт перестаёт улыбаться. В 1726 году роман вышел анонимно, и издатель Бенджамин Мотт, струхнув перед возможным судом, втихаря вымарывал и переписывал острые места. Свифт, увидев результат, жаловался, что его текст перемешали и изувечили. Можно понять: человеку сообщили, что смелость отменяется, а он без смелости просто не умел.

Возьмите лилипутскую войну. Две державы бьются насмерть из-за того, с какого конца разбивать варёное яйцо — с тупого или с острого. Одиннадцать тысяч подданных, сообщает книга, предпочли казнь, лишь бы не ломать яйцо с тонкой стороны. Это про католиков и протестантов, про вигов и тори, про всех, кто когда-либо лил кровь ради ерунды, которую сам же назначил святыней. А в 1980 году инженер Дэнни Коэн вытащил эту шутку из романа и приспособил к байтам: какой конец числа записывать первым? Big-endian, little-endian. Так что в вашем кармане, прямо сейчас, тихо тлеет лилипутская война. Свифт хохотал бы.

Третья часть — мой личный фаворит, потому что туда почти никто не добирается. Летающий остров Лапута; учёные, настолько ушедшие в расчёты, что слуги хлопают их надутым пузырём по уху — напомнить, что пора слушать собеседника. Академия в Лагадо: один восьмой год добывает солнечные лучи из огурцов, другой строит дома, начиная с крыши. И вскользь, между делом, астрономы Лапуты сообщают, что у Марса две луны. Год 1726-й. Телескопы — игрушки. Спутники откроет Асаф Холл только в 1877-м. С расстояниями и периодами Свифт промахнулся изрядно, а вот число — два — угадал. Совпадение? Кеплер за сто с лишним лет до него уже строил догадки про двух марсианских спутников, так что скорее начитанность. Но кратер на Деймосе всё равно назвали Свифтом. Заслужил.

А четвёртая часть — это вообще другое. Страна мудрых лошадей, гуигнгнмов, у которых в языке нет слова «ложь», и грязные, вонючие йеху, до неприличия похожие на нас с вами. Гулливер возвращается домой, и обнять жену ему физически невыносимо; он покупает двух лошадей и часами беседует с ними в конюшне. Критики спорят два века: Свифт ненавидел человечество или всё-таки своего героя? Я склоняюсь ко второму, но победителя в этом споре нет. Кстати, когда двое аспирантов из Стэнфорда в девяностых выбирали имя для каталога сайтов, они взяли «Yahoo» и честно объяснили, что им нравится значение — грубиян, деревенщина. Бесплатная реклама мизантропии на двести пятьдесят лет вперёд.

Но Свифт был не только сочинителем фантазий. В 1724-м англичанину Уильяму Вуду выдали патент на чеканку медных полупенсов для Ирландии: монета, по мнению дублинцев, дрянная, а прибыль уплывёт в Лондон. Декан взял псевдоним «Суконщик» и написал серию писем; разошлись они так, что власти назначили награду в триста фунтов за имя автора. Расследование вышло коротким. Имя знал весь город. Выдал его — никто. Печатника арестовали, но присяжные отказались вынести обвинительный вердикт, а патент Вуда в итоге отозвали. Вот так, анонимкой и ледяной иронией, ирландский священник переиграл британскую казну.

Вернёмся к детям на вертеле. Самое интересное в «Скромном предложении» — вовсе не людоедство. Ближе к концу Свифт перечисляет то, что действительно помогло бы Ирландии: обложить налогом помещиков, живущих в Англии; приучить людей к бережливости; перестать скупать заморскую роскошь. И тут же отмахивается: никто на это не пойдёт, так что давайте всё-таки о детях. Ловушка. Разумные решения лежат на столе, все их видели, и все предпочитают не замечать. Людоедство — просто способ заставить посмотреть. Вырвите цитату про «вкусное и питательное» — получите монстра; дочитайте до конца — получите приговор обществу, которое уже съело этих детей, только медленнее.

Сегодня Свифт живёт в самых неожиданных местах. Любая колонка, где автор с каменным лицом говорит «а давайте просто...», — его внучка. Сатирические издания вроде The Onion — его двоюродная родня. Слова «лилипутский» и «йеху» гуляют по языку без паспорта, а когда экономисты хотят высмеять нелепую политическую идею, они говорят: «скромное предложение». Есть и совсем неожиданное продолжение. В последние годы у Свифта разрушалась память, речь путалась (похоже на деменцию), и жил он под опекой. Но основную часть денег завещал на лечебницу для душевнобольных. Больница святого Патрика открылась в 1757-м и работает в Дублине до сих пор. Сам он писал об этом в стихах: оставил свои скромные гроши, чтобы построить дом для глупцов и безумных. Автор, ненавидевший людей? Странный способ ненавидеть.

Свифт однажды заметил, что сатира — зеркало, в котором каждый видит чьё угодно лицо, только не своё. Поэтому она и принимается так легко, и поэтому почти ничего не меняет. Мы смеёмся над лилипутами, жалеем ирландских бедняков, брезгливо морщимся на йеху — и идём дальше, ни на секунду не примерив ни одну из этих ролей. Задание на выходные: перечитайте «Скромное предложение» и честно ответьте — кто в нём вы? Не рассказчик с калькулятором? Не тот, кто кивает, потому что цифры сходятся? Ответ вам, скорее всего, не понравится. Свифт на это и рассчитывал.