Око, или Как я сам себя в стенгазете пропесочил

Стенгазету у нас в конторе завели по весне. Повесили ее в коридоре, промеж уборной и кабинета заведующего, — место проходное, для культуры самое подходящее. Называлась она «Наш гудок».

А в редакторы этого «Гудка», братцы мои, выбрали меня. Голосованием. Подняли руки — и все, ты редактор, культурная единица, лицо, можно сказать, идейное.

Я сперва даже опешил. А после — загордился.

Оно ведь как. Служишь ты счетоводом двенадцать лет, сидишь за столом у окна, костяшками на счетах щелкаешь — и никто тебя не видит, будто ты не человек, а конторская принадлежность. А тут — редактор. Идешь по коридору, а на тебя оглядываются: вон он, мол, идет, критику наводит.

Я и порешил: раз доверили — надо соответствовать. Надо, значит, кого-нибудь вывести на чистую воду. Потому как без этого стенгазета не стенгазета, а объявление про собрание да список неплательщиков взносов.

Стал я по конторе ходить и приглядываться. Ищу непорядок.

И нашел.

Завелся у нас, понимаете, некий тип. Гражданин — я его в фельетоне так грозно и обозначил, «гражданин Н.». Явление в высшей степени безобразное. Придет на службу — и первым делом чай. Час, а то и полтора чаевничает, сахар вприкуску грызет, блаженствует. «Вечерку» под столом развернет и про футбол читает — будто он не на службе, а дома на диване лежит.

А опоздает — так завсегда одна причина. Трамвай, дескать. Седьмой номер. Застрял, извиняюсь, на повороте. Каждый божий день у него этот трамвай застревает. Прямо не трамвай, а стихийное бедствие районного масштаба.

А галоши? Галоши свои он на батарею парового отопления кладет — сушить. Чтоб тепло да сухо. И горя мало, что от тех галош на весь коридор идет дух особенный, канцелярский, ни с чем не спутаешь.

Сел я и все это, как есть, в фельетон и вписал. С огоньком. С сатирой, с двоеточиями. Подписался — «Недремлющее Око». Красиво. И грозно.

Вывесил.

Наутро возле «Гудка» — толпа. Читают, головами качают, гудят, как самовар перед закипанием. «Ловко, — говорят, — продернули. А кто ж это, интересно, такой?»

И пошло по конторе гадание. Один на бухгалтера Синицына думает. Другой — на плановика. Барышни из машбюро на завхоза грешат, шушукаются.

А я хожу и помалкиваю. И, прямо скажу, млею. Потому как автор. Потому как Око.

Собрали по этому делу собрание. Специальное. Чтоб безобразного гражданина Н. всем миром установить, пропесочить и, если надо, вывести.

Встает председатель месткома, товарищ Пряников, откашливается в кулак.

— Товарищи, — говорит. — Факт вопиющий. Разложение налицо. Надо установить личность и принять меры. Прошу предложений.

И тут поднимается Синицын. Бухгалтер. Человек дотошный, спасу нет, — у него дебет с кредитом даже во сне сходятся, копейка в копейку.

— А чего тут устанавливать, — говорит он спокойно, будто баланс подбивает. — Все же в фельетоне обозначено. Сидит, сказано, у окна. Так? У окна у нас один сидит.

И на меня глядит.

— Далее, — продолжает. — Чай вприкуску, «Вечерка» под столом. Кактус на подоконнике имеется? Имеется. Галоши на батарее чьи преют? А трамвай седьмой номер — это, товарищи, чей вечный, можно сказать, крест?

И тут вся контора, братцы мои, как по команде, поворачивается.

На меня.

Тишина.

Стою я — Недремлющее Око — и чую, как под ребрами что-то екнуло и покатилось вниз, в самые ботинки. Потому что кактус — мой. И окно — мое. И трамвай, будь он неладен, тоже мой, седьмой, и вправду на том повороте застревает — чистая, между прочим, правда.

Оказалось, братцы мои, штука простая. Пока я целый месяц по конторе ходил да чужой непорядок высматривал, я его высмотрел не у бухгалтера, не у завхоза. А у себя. Только со стороны. Сидел человек в зеркале — а я его за постороннего принял и с огоньком продернул.

Пряников помолчал. Побарабанил пальцами. Потом и говорит — эдак задумчиво, для протокола:

— Что ж. Раз автор у нас принципиальный, пущай он сам себя и пропесочит. По собственному, значит, фельетону. Для полной наглядности.

И пропесочил.

Встал я при всем народе и разобрал гражданина Н. по косточкам. Про чай. Про галоши. Про трамвай. Себя, стало быть. Собрание слушало и хлопало — не то мне, не то Оку, не то галошам.

С редакторства меня, натурально, сняли. Единогласно, при одном воздержавшемся — Синицыне; он, видать, из уважения к моей дотошности.

Одно только с той поры и осталось от всей моей культурной должности. Галоши я теперь сушу дома. И «Вечерку» читаю дома. А кактус — кактус подарил Синицыну. Пущай теперь он у окна цветет. Ему, при таком-то глазе, виднее.