Огнеопасно, или Как я родную редакцию от пожара уберег

В многотиражке «Красный пищевик» я сидел на вычитке. Тираж — четыре тысячи, выходили по четвергам. Девяносто рублей и стул у шкафа. Стул качался. Но об этом как-нибудь потом.

Пожарным старостой меня назначили в марте.

На планерке Пал Палыч, редактор, обвел кабинет тяжелым взглядом. Никто не шевельнулся — у нас вообще не принято было шевелиться, пока не назовут фамилию. Взгляд дополз до меня и прилип.

— Будешь ответственный за противопожарное, — сказал Пал Палыч. — Обещают инспекцию. Чтоб все было.

Что такое «все», он не уточнил. Так у нас решались все вопросы бытия: кратко и без последствий для говорящего.

Я отнесся серьезно. Я вообще ко всему отношусь серьезно — это мой крест и отчасти профессия: корректор, которому все равно, умирает в первый же месяц.

Достал брошюру. «Правила пожарной безопасности в учреждениях». Шестнадцать страниц, цена восемь копеек. Прочел дважды. И понял, что живем мы, в сущности, на пороховом складе.

Главный враг оказался маленьким.

Кипятильник. Эта витая медная спиралька, опущенная в стакан, была у нас в редакции у каждого. У Зои Петровны — аккуратный, в футлярчике. У фотографа Жмакина — самодельный, толщиной в палец; он от него пробки вышибал на весь этаж. Восемь человек, одиннадцать кипятильников. Почему одиннадцать — загадка, которую наука пока не раскрыла.

И я начал борьбу.

Я ходил по кабинетам и изымал. Вежливо, но твердо. «До инспекции, — говорил я. — Под мою личную ответственность». Складывал все в нижний ящик стола. Ящик набивался, спиральки путались усами, как живые. К апрелю их было двенадцать — один я, каюсь, прихватил бесхозный, для ровного счета.

Редакция роптала.

Зоя Петровна пила теперь остывший буфетный чай с первого этажа и смотрела на меня, как на человека, отнявшего у нее что-то глубоко личное. Жмакин выражался. Пал Палыч, впрочем, был доволен: «Вот, — говорил, — чувствуется рука».

А инспекция все не шла.

Ее переносили. Сперва на апрель, потом на май, потом «после праздников» — а праздников в нашей стране, как известно, хватает, чтоб переносить что угодно до второго пришествия. Я ждал. Я был готов, как никто. Кабинеты сияли пустыми розетками. Народ ходил кислый, но живой.

Рябов пришел в сентябре. Без звонка.

Инспектор пожарного надзора, человек усталый, с папкой под мышкой и лицом, которому за день хамили раз пятнадцать. Я повел его по редакции лично. Показывал розетки — свободные. Корзины — металлические. Проводку — в коробах. Я говорил, а он кивал, и в глазах его теплело: редко, видать, попадался ему такой сознательный объект.

— Ну что ж, — сказал Рябов у выхода. — Порядок. Даже странно.

И тут я возгордился. А за гордостью, я давно приметил, всегда идет расплата — тихо, след в след, как кредитор.

— Чайку бы, — вздохнул Рябов. — С утра на ногах.

И я растерялся. Перед начальством я всегда теряюсь, а инспектор — это начальство в чистом, беспримесном виде. Отказать человеку, который тебя только что похвалил? Немыслимо.

Я выдвинул ящик.

Выбрал лучший — Жмакинский, толщиной в палец. Опустил спираль в воду, воткнул вилку в ту единственную розетку, что у стеллажа с подшивками. С бумагой. С сухой, пыльной, годами слежавшейся бумагой.

Рябов молча смотрел.

Потом так же молча достал папку и сел писать акт.

Единственное грубое нарушение противопожарного режима во всем здании редакции «Красный пищевик» было обнаружено лично мной. Самодельный нагревательный прибор. В недопустимой близости от горючих материалов. А в довершение — ящик стола, набитый двенадцатью кипятильниками разом, что инспектор квалифицировал отдельно и, по-моему, с удовольствием.

Штраф выписали на редакцию. Пятнадцать рублей. Но платил, как вы понимаете, не весь коллектив.

Так я полгода берег родную редакцию от всех пожаров на свете. Кроме одного. Того самого, который сам же и развел — своими руками, при свидетеле, по его вежливой просьбе.

Кипятильники, кстати, вернули владельцам в тот же день. Актом.