О новых оракулах, сиречь о машинах мыслящих: ненаписанная глава «Государя»

Надлежит теперь рассуждать о том роде советников, коих век наш измыслил себе взамен астрологов и книжников, — о машинах, наученных отвечать на всякий вопрос. Государи прежних времен держали при себе гадателей по внутренностям птиц; государи нынешние держат в кармане оракула, отвечающего словами гладкими и уверенными на любой вопрос, даже и на тот, коего вопрошающий сам толком не разумеет.

И кажется поначалу, будто нет для власти орудия удобнее. Но я, видевший падение многих, кто доверялся советникам красноречивым, скажу иначе.

Прежде всего заметим природу сей машины. Она не ведает ни стыда, ни страха, ни любви к тебе, ни ненависти; а стало быть, и правды говорить тебе не станет иначе, как случайно. Ибо человек, даже и лживый советник, лжет с намерением, и по намерению его лжи умный государь угадывает его выгоду, а через выгоду — и его самого. Машина же не имеет выгоды. Она складывает слова, наиболее друг за другом привычные, подобно тому как поток избирает не путь истинный, но путь низший. И потому речь ее всегда правдоподобна и не всегда правдива, — а нет для правителя западни опаснее, нежели та, что имеет обличье разума.

Скажут мне: но машина знает больше всякого мудреца, ибо вместила в себя все книги. Отвечаю: знать все написанное и разуметь хоть что-нибудь суть вещи различные, как различны погреб, полный запасов, и человек, умеющий вести хозяйство в меру. Библиотека, обрушенная на голову, не делает мудрым — она давит.

Теперь рассмотрим, какая от сего оракула польза государю и какой вред.

Польза двоякая. Во-первых, тот, кто владеет такою машиной, может заменить множество писцов, счетчиков и толкователей единым устройством, и высвободить казну, и уменьшить число тех праздных и говорливых людей, что во всяком дворе плодятся, как мыши в житнице. Во-вторых — и се важнее — государь мудрый употребит машину не для того, чтобы она думала за него, но чтобы она думала прежде него: пусть изложит все доводы за и против, все, какие есть, а решать пусть остается ему одному. Так поступает полководец, что выслушивает всех капитанов, но приказ отдает сам.

Вред же горше пользы, и вот в чем он.

Народ, привыкнув вопрошать оракула о всякой малости, разучается судить сам. А народ, разучившийся судить, есть глина, и достанется он тому, кто первый наложит на нее руку. И горе государю, если рука та будет не его! Ибо кто владеет машиною, тот шепчет в уши всему народу разом, и шепчет неслышно, и нет глашатая на площади, коего можно бы схватить, — есть лишь бесчисленный тихий голос, что учит миллион людей желать одного и презирать другое, а они мнят, будто сами до того додумались.

И вот тут-то, синьоры, и таится узел всего дела.

В прежние времена, желая обмануть народ, тиран нанимал ораторов, и жег книги, и держал войско. Все сие было дорого, громоздко и заметно. Ныне же довольно владеть машиною, что отвечает всем, — и ты правишь умами, не тратя ни солдата. Оттого предрекаю: борьба государей грядущего века будет не за земли и не за золото, но за то, чей оракул станет шептать в уши народам. И тот, кто помыслит, будто сие орудие нейтрально и само по себе ни доброе, ни злое, подобен тому, кто оставил бы заряженную бомбарду посреди рыночной площади и удивлялся бы после, отчего в городе смута.

Как же надлежит поступать государю благоразумному?

Пусть держит машину, но не дает ей держать себя. Пусть спрашивает ее, но не верует ей, как не веровал бы льстецу. Пусть помнит всечасно, что тот, кто научил машину словам, вложил в нее и свои пристрастия, скрытые, как яд в сладком блюде; и потому да выведает прежде всего — не что говорит оракул, но кто говорит его устами. Ибо всякий оракул есть чревовещание: голос слышен отовсюду, но горло, из коего он исходит, всегда чье-то.

И последнее.

Машина сия, при всей учености своей, лишена того, что древние звали доблестью, а мы, флорентийцы, зовем virtù, — способности схватить удачу за косу в единый ее краткий миг. Она знает все, что было; но грядущее, как всегда, достанется не тому, кто больше помнит, а тому, кто дерзновеннее действует. Фортуна, эта женщина, и поныне благоволит смелым, а не начитанным; и я скорее доверился бы государю пылкому, хоть и не читавшему книг, нежели тому робкому мудрецу, что не смеет ступить шагу, покуда машина не разложит ему всех исходов. Ибо покуда он вопрошает — соперник его уже взял город.

Таково мое суждение, и я держусь его тем крепче, что вижу вокруг многих, готовых вручить свою волю говорящей шкатулке и назвать сие благоразумием. Нет: благоразумие в том, чтобы пользоваться орудием, не делаясь его орудием. Кто различит сии две вещи — удержит власть. Кто смешает их — тот уже не государь, но писец при собственном оракуле, и первый же, кто перекупит машину, перекупит и его державу, не обнажив меча.