О государе, что правит не мечом, но лайком: новая глава к «Государю»

Многие писали о том, каким образом государь удерживает города и подданных силою оружия, страхом или благодеянием. Но никто еще не описал того нового рода власти, что народился на моих глазах, — власти, которая не имеет ни войска, ни казны, ни крепостей, а держится единственно на восхищении толпы, кою нынче именуют мудреным словом «подписчики».

И скажу тебе, читатель: сей новый государь опаснее и слабее прежнего разом. Опаснее — ибо власть его входит в дом всякого и не спрашивает дозволения. Слабее — ибо покоится она не на камне, но на прихоти, что переменчивее всякой Фортуны.

Рассмотрим же природу сего княжества, ибо оно ново и достойно изучения.

В прежние времена государь являл себя народу редко: в дни триумфа, казни или праздника. Народ же остальное время воображал его себе, и воображение это было половиною его могущества, ибо то, чего не видишь ежедневно, кажется большим. Ныне же новый государь — тот, кого зовут «инфлюэнсером», от латинского influere, «вливаться», — являет себя толпе всякий час и всякую минуту. Он показывает, что ел, где спал, с кем гневался и как веселился. И вот в чем хитрость его, а вместе и слабость: он купил любовь толпы близостью своею, но той же близостью ее и утомил.

Ибо знай непреложно: нет ничего опаснее для державы, чем примелькаться.

Здесь надлежит различить два способа владычества. Один государь домогается «лайков» — сих малых знаков одобрения, что толпа расточает большим пальцем, как римляне на арене миловали или казнили гладиатора. Другой же домогается «внимания» — и не разбирает, любовью оно куплено или ненавистью. И скажу тебе, что второй мудрее первого, хоть и презреннее. Ибо тот, кто ищет одной любви, падет от первого же поношения; тот же, кто научился обращать в свою пользу и хулу, и хвалу равно, — тот подобен искусному кормчему, коему всякий ветер попутен.

Макиавелли учил, что государю потребно казаться добрым, но уметь быть недобрым по нужде. Новый же государь довел сие искусство до предела: ему вовсе не надобно быть — довольно казаться. Он есть чистая видимость, личина без лица, и в том его торжество и его пагуба. Ибо личину всякий может надеть; и завтра народится сотня таких же, и толпа, переменчивая как женщина и как море, отвернется от него так же скоро, как прилепилась.

Спросишь: на чем же держится сие княжество, коли нет у него ни стен, ни стражи?

Отвечу: держится оно на новом роде наемного войска, что зовется «алгоритмом». Сие есть незримый механизм, коему нет дела ни до доблести, ни до истины, но лишь до того, что дольше удержит взор толпы. И как в мое время я предостерегал государей от наемников — ибо они трусливы среди друзей и дерзки среди врагов, и служат, доколе им платят, — так предостерегаю и ныне: кто вверил свое владычество алгоритму, тот вверил себя наемнику вероломнейшему из всех. Ибо наемник сей не знает благодарности. Вчера он вознес тебя к небесам, сегодня, безо всякой причины, низвергнет в забвение — и не спросишь с него, и не накажешь его, ибо у него нет ни лица, ни имени.

Оттого-то новые государи живут в непрестанном страхе, коего не знали и тираны Сиракуз. Они рабы своих же рабов. Они трепещут пред толпою, что их вознесла, и всякое утро вопрошают незримое зеркало: любят ли меня еще? довольно ли? не менее ли, чем вчера?

Вот к чему пришла власть, отделенная от доблести.

Что же посоветую я государю новых времен?

Первое: не верь любви толпы, ибо она любит не тебя, а забаву, кою ты ей доставляешь; исчезни забава — исчезнет и любовь.

Второе: помни, что кто добыл власть без труда — без войн, без ран, без долгого восхождения, — тот и удержать ее не сумеет, ибо не знает ей цены. Внезапная слава подобна тем растениям, что всходят в единый день: не успев пустить корни, гибнут от первого зноя.

Третье и главнейшее: истинное могущество и ныне, как встарь, покоится не на числе рукоплещущих, но на том, что ты содеял и чем владеешь взаправду. Толпа кричит и расходится. Крепость остается.

Посему заключаю: новый государь, что мнит себя властелином, ибо им любуются миллионы, есть на деле беднейший из подданных, ибо служит он господину переменчивому, безымянному и бессердечному — самой толпе. И покуда полагает он себя пастырем, он есть лишь овца, коей вообразилось, будто стадо идет за нею, тогда как стадо просто бредет туда, куда его гонит незримый пастух.

Мудрый же да извлечет из сего урок и да строит власть свою на камне дел, а не на песке рукоплесканий. Ибо Фортуна и в мои дни, и в твои — все та же женщина: благоволит дерзким, но покидает тщеславных.