Нож тринадцатый: интеллигент и облако

Интеллигента этого я знал еще по прежней жизни — той, что теперь принято поминать шепотом, будто покойника, о котором говорили при жизни много дурного, а как помер — так и заплакали. Звали его Аполлинарий Фомич, и был он человек тонкий: чувствовал искусство, разбирался в винах (пока было в чем разбираться) и умел так пожать плечами, что становилось ясно — весь мир перед ним виноват, а он все прощает.

Встретил я его на углу. Стоял он у стены, к которой был приклеен свежий декрет, и читал этот декрет с тем выражением, с каким гурман читает меню в трактире, где кухня, он знает наверное, уже сгорела дотла.

— Читаете? — спросил я.

— Изучаю, — поправил он. — Читать нынче опасно, а изучать — почетно. Вот, извольте. Декрет о том, что отныне все граждане обязаны быть счастливы. Пункт первый: счастье вводится с понедельника. Пункт второй: несогласные с пунктом первым счастья лишаются.

— А третий пункт?

— Третьего нет. Третий пункт, батенька, у нас теперь заменяет живой человек с наганом. Он и есть третий пункт, четвертый и все примечания.

Мы пошли рядом. Аполлинарий Фомич шел, задрав голову, — не от гордости, а оттого, что смотрел на небо. Раньше он на небо не смотрел вовсе; раньше он смотрел в тарелку, в афишу, в декольте — куда угодно, только не вверх. А теперь пристрастился.

— Знаете, что у нас осталось? — сказал он вдруг. — Небо. Одно только небо и осталось необобществленным. Уж как они, голубчики, ни бьются — а облако не декретируешь. Плывет себе облако справа налево, и хоть ты сто мандатов ему предъяви — оно плывет слева направо, ежели ветру так угодно.

Он остановился и ткнул пальцем вверх.

— Вон, глядите. Облако. Форменный буржуй. Толстое, белое, никуда не спешит, ни на какое собрание. Плывет себе в неизвестном направлении без всякого пропуска. Контра, да и только. Отчего же его не арестуют, спрашиваю я вас?

— Оттого, — сказал я осторожно, — что до него не дотянуться.

— Именно! — обрадовался он. — Вот в этом-то вся и надежда, сударь мой. Все, до чего можно дотянуться рукою, они уже взяли: и рояль мой взяли, и квартиру, и кухарку Пелагею — переименовали ее в «представителя трудящихся масс» и тем совершенно испортили: варит теперь щи с классовым сознанием, а с луком забывает. Но небо! До неба у них руки коротки. И покуда есть хоть одно свободное облако — не все, значит, кончено.

Я хотел возразить, что облако — оно облако и есть, ни при чем тут политика. Да не успел.

К нам подошел товарищ в кожаной куртке. Молодой, решительный, с тем ясным взором, какой бывает у людей, ни разу в жизни не усомнившихся ни в чем.

— Граждане, — сказал он, — чего собрались? Митингуете?

— Никак нет, — отвечал Аполлинарий Фомич с поклоном. — Облаком любуемся. Вон тем, изволите видеть. Красоты, знаете ли, необыкновенной.

Товарищ посмотрел вверх. Долго смотрел, сдвинув брови, будто решал в уме трудную задачу.

— Облако, — сказал он наконец сурово. — А чье?

— В том-то и штука, — вздохнул интеллигент. — Ничье. Народное, стало быть.

Лицо товарища прояснилось.

— Народное — это правильно. Народное — это хорошо. — Он подумал еще и прибавил: — А любоваться им единолично — непорядок. Народным добром единолично любоваться не дозволяется. Расходись, граждане, покуда я добрый.

И мы разошлись.

Аполлинарий Фомич брел домой, ссутулившись, и уже не глядел вверх. А я думал: вот, отняли у человека последнее облако. Не само облако — до него и вправду руки коротки, — а право поднять голову и сказать: «Красиво». Потому что теперь и это, оказывается, единолично не дозволяется; красоту тоже, изволите видеть, обобществили — а обобществленная красота, доложу я вам, есть та же кухаркина щи без луку: вроде и щи, а есть невозможно.

Вот вам и весь тринадцатый нож. Он, впрочем, самый тупой из всех: этим ножом режут не по горлу, а по глазам — чтоб не глядели, куда не велено.

А облако тем временем уплыло. Куда-то за крыши, за трубы, за самую границу — туда, где, говорят, еще дозволяется смотреть на небо, задрав голову, и не спрашивать при этом, чье оно.