Номер, которого нет на плане

В гостинице главное — не постояльцы. Постояльцы приходят и уходят. Главное — само здание. Оно старше всех, кто в нем ночевал, и переживет всех, кто еще будет.

Меня зовут Аркадий Ильич, я ночной сторож в доходном доме на Лиговском, у Пяти углов, — теперь тут вроде как мини-отель, «апартаменты», ремонт вечный, половина этажей в лесах. Дом чудной. Питерский. Знаете эти дворы-колодцы, где небо — как крышка гроба, квадратик серого? Вот и внутри дом такой же: коридоры кружат, лестницы ведут не туда, двери есть, а комнат за ними нет.

Я тут третий год. Ночью обхожу этажи с фонариком (электрику опять вырубили ради ремонта), проверяю замки, гоняю бомжей из подвала. Чай пью из термоса — с молоком и ложкой меда, привычка от матери, царствие небесное. Радио слушаю тихонько. Под утро всегда одно и то же ставлю, Бутусова:

*Я хочу быть с тобой.
Я так хочу быть с тобой.*

Хорошая песня. Про то, как человек не может уйти.

Началось с плана. Старый поэтажный план дома, я его в подсобке нашел, под рухлядью. Развернул — и не сошлось. На третьем этаже, между двенадцатым и четырнадцатым номером, на бумаге — стена. Глухая. А в жизни там дверь. Тринадцатый. С латунной цифрой.

Я эту дверь сто раз проходил. А по плану ее нет.

Открыл. Комнатка крохотная, без окон. Стол, стул, кровать с панцирной сеткой. И пахнет. Знаете, как пахнет? Не гнилью. Сладко. Тошнотворно-сладко, как переспелые яблоки, которые вот-вот. И на стене — царапины. Изнутри. Много. Кто-то долго скреб.

Я запер и ушел. В груди что-то дернулось, как рыба на крючке.

Наутро спросил у управляющего. Он глянул как на дурака: нет у нас тринадцатого. Двенадцатый, четырнадцатый — а тринадцатого нет, суеверие, гостиницы такие не любят.

Пошли вместе. Двенадцатый. Четырнадцатый. Между ними — стена. Ровная, крашеная, старая. Без двери.

Управляющий хмыкнул и ушел. А я стоял и смотрел на эту стену, и мне казалось — нет, я знал, — что за ней кто-то стоит. С той стороны. И тоже смотрит.

Дальше пошли постояльцы.

Приехал мужчина. Записался в журнал — а утром страницы нет, вырвана, аккуратно, под корешок. Никто не видел, как он выезжал. Горничная говорит: в его номере кровать не смята, а на подушке вмятина, будто голова лежала. Форточка заперта изнутри.

Потом — пара. Молодые. Веселые. Смеялись в холле, я еще подумал: хорошо им. Ключ от их номера утром висел на гвозде. А вещи — в номере. Все. Чемодан открыт, зубные щетки в стакане. Телефон заряжается. Люди — нет.

И запах. Тот же. Сладкий. По всему третьему этажу.

Я пробовал уволиться. Правда пробовал. Написал заявление, положил на стол управляющему. А утром пришел — заявление на моем столе, в сторожке. Развернутое. И поверх моего почерка, другой рукой, чернилами:

«Ты нам нужен, Аркадий Ильич. Кто же будет встречать гостей?»

Мою фамилию в отеле знают двое. Управляющий и кадровичка. Обоих в ту ночь в доме не было.

Сегодня я нашел на третьем этаже новую дверь. Между четырнадцатым и пятнадцатым, где вчера был ровный коридор. Латунная цифра. Пятнадцатый-бис. Она приоткрыта, оттуда тянет сладким, внутри темно, и я стою перед ней с фонариком, который почему-то не светит внутрь, будто темнота там гуще, чем везде.

А из радио в сторожке, далеко-далеко, чуть слышно:

*Я так хочу быть с тобой.*

И знаете, что хуже всего?

Мне туда хочется.