Нобелевского лауреата приговорили к смерти на родине. Как Воле Шойинка обошёл диктатуру

Сегодня Воле Шойинке — 92.

Цифра сама по себе ничего не говорит. Гораздо интереснее другое: сколько раз за девять с лишним десятилетий этого человека пытались убить, посадить, заставить замолчать — и сколько раз он просто вставал и писал дальше.

Родился он в 1934-м в нигерийском городе Абеокута, в семье, где английский протестантизм соседствовал с культом Огуна — бога железа, войны и, что важно, дорог. Шойинка потом признается: именно Огун, а не Шекспир, стал его главным литературным учителем. Бог, который одновременно созидает и разрушает. Удобная метафора для писателя, который всю жизнь будет делать ровно это — строить тексты и одновременно взрывать ими режимы.

В 1986 году Шведская академия выдаст ему Нобелевку по литературе. Первому африканцу за всю историю премии. До этого момента континент для нобелевского комитета словно не существовал в литературном смысле — как будто там не было ни языков, ни историй, ни драм. Шойинка эту иллюзию разрушил одним фактом собственного существования.

А через одиннадцать лет после Нобелевки его заочно приговорят к смертной казни. На родине. Военный диктатор Сани Абача не простит нобелевскому лауреату критики режима — и вынесет приговор человеку, которого весь мир к тому моменту уже признал одним из главных писателей столетия. Шойинка в это время будет в изгнании, преподавать в американских университетах и, по слухам, продолжать помогать нигерийской оппозиции через подпольные радиостанции. Смертный приговор он переживёт. Абача — нет: диктатор скоропостижно умрёт в 1998-м, и обвинения снимут.

Но это будет не первая тюрьма в его жизни.

В 1967-м, когда началась гражданская война в Нигерии, Шойинка попытался помирить враждующие стороны — съездил на переговоры с лидерами сепаратистского региона Биафра. За это его обвинили в сговоре с врагом и упрятали в одиночную камеру. Двадцать два месяца. Почти два года без книг, без бумаги, почти без света. Он писал на туалетной бумаге и обёртках от сигарет — стихи, заметки, фрагменты будущей книги "The Man Died", вышедшей позже как одно из самых жёстких свидетельств о тюрьмах диктатур. Надзиратели изымали листки. Он писал заново.

Вот что стоит понимать про его пьесы: они никогда не были просто пьесами.

"A Dance of the Forests" (1960) он написал специально к провозглашению независимости Нигерии — и вместо праздничной оды получилась вещь ядовитая, полная духов и мертвецов, которые приходят на торжество живых, чтобы напомнить: прошлое никуда не делось, а новая власть рискует повторить ошибки старой. Нигерийские чиновники ждали гимна. Получили пощёчину. Шойинка с самого начала карьеры не собирался никого утешать красивыми словами о светлом будущем.

"The Interpreters" (1965), его первый роман, — вообще отдельная история. Плотный, почти непроходимый текст о молодых нигерийских интеллектуалах, вернувшихся из Европы и Америки на родину — и не находящих там ни работы по совести, ни ясности, ни покоя. Критики тогда жаловались на сложность языка. А ведь именно эта сложность и была высказыванием: постколониальная Африка — не простая история с понятной моралью, и делать вид, что она укладывается в удобный роман, значит врать читателю.

Главная же вещь — "Death and the King's Horseman" (1975). В основе — реальный случай 1946 года: по традиции йоруба конюший короля обязан покончить с собой после смерти правителя, чтобы сопровождать его дух в мир иной. Британская колониальная администрация вмешивается и срывает ритуал — "спасает жизнь", как им кажется. Итог оказывается страшнее любой смерти: разрушена не жизнь одного человека, а целостность целого мира, целой системы смыслов. Шойинка специально просил не читать пьесу как конфликт "культур" в духе школьного учебника. Речь о другом — о праве народа самому решать, что для него священно, без снисходительной опеки со стороны тех, кто считает себя цивилизованнее.

Кстати про опеку. В 2016-м, после избрания Трампа, Шойинка демонстративно разорвал свою грин-карту — сказал, что обещал уехать, если тот победит, и слово сдержал. Ему было за восемьдесят. Большинство в этом возрасте уже никому ничего не доказывают. Шойинка — доказывал. И продолжает.

Многие писатели становятся смелыми задним числом — когда режим уже пал, когда безопасно, когда можно получить премию за прошлые страдания и красиво об этом рассказать. У Шойинки порядок обратный: сначала тюрьма, потом слова о ней. Сначала риск, потом текст.

Девяносто два года. Дом сгорал во время беспорядков в Нигерии в девяностых — Шойинка отстроил заново. Приговаривали к смерти — жив. Заставляли молчать — написал ещё пятнадцать книг. Если и есть литературная биография, которая опровергает миф о писателе как о кабинетном затворнике, — вот она, целиком, от первой до последней строки.