Ничего, или Как я соседа прощением до ручки довел

Посылку я ждал три дня. Не бог весть что — мясорубка электрическая, четыре тысячи девятьсот со скидкой. Красная, с насадками. Но ждал я ее, как ждут человека с поезда.

И вот в четверг, в половине первого, приходит на телефон слово. Одно. «Вручено».

Я к двери. Открываю.

Пусто.

Под ковриком пусто, за огнетушителем пусто, у батареи — тоже. Курьер, стало быть, сфотографировал и ушел, а коробки нет. Мясорубка вручена — но не мне. Кому-то другому. И этот другой, соображаю я, живет рядом. Прямо, можно сказать, дышит мне в стенку.

Человек я вообще-то тихий. Тридцать один год просидел корректором, всю жизнь чужие ошибки ловил за оклад и собственного голоса, считай, не имел. Но тут во мне что-то поднялось. Знаете, как половица под ковром — вроде ровно, а наступишь, и она тебя же в лоб.

Напротив меня живет Аркадий Львович. Пенсионер, бывший настройщик роялей, тихий до неприличия. Здоровается вполголоса, лифта дожидается в сторонке. И вот на этого-то безответного человека я и подумал первым делом. А почему? А потому что напротив. Логика, братцы, у обиженного человека простая, как гвоздь.

Звоню. Открывает — в тапках, в очках, с газетой (он один во всем доме еще газету выписывает, «Вечерку»).

— Аркадий Львович, — говорю, и голос у меня дрожит от справедливости, — вам мою мясорубку не приносили?

Он моргнул.

— Какую мясорубку?

— Красную. Четыре девятьсот. Вручено в двенадцать тридцать.

— Голубчик, — говорит он, — я мяса не ем с восемьдесят девятого года.

Надо было уйти. Уйти и подумать. Но я уже разогнался, а разогнавшись, я, как трамвай, торможу метров через двести. Я ему и про совесть, и про «в наши-то годы», и про то, что у него, между прочим, окна в тот же двор смотрят. Он стоял, слушал. Потом тихо закрыл дверь. Без стука. Что хуже всякого стука.

А вечером я полез на балкон за банкой огурцов.

Мясорубка стояла там. Красная. С насадками. Жена днем приняла у курьера, я в тот момент был в ванной, и она, не желая меня отвлекать от, как она выразилась, «важных мыслей», унесла коробку на балкон. И забыла. Она у меня добрая. Забывчивая, но добрая.

Вот теперь, братцы, начинается главное. Потому что виноватый человек — это вам не обиженный. Обиженный шумит и успокаивается. А виноватый — тлеет.

Наутро я к Аркадию Львовичу с тортом. «Прага», четыреста тридцать рублей.

— Аркадий Львович, нашлась. На балконе. Простите великодушно.

Он торта не взял.

— Ничего, — говорит. — Бывает.

И это его «ничего» вошло в меня, как заноза. Понимаете? Он не обиделся. Он простил. А прощенный человек — он ведь хуже наказанного. Наказанному легче. Он отсидел и свободен. А мне это «ничего» покоя не давало.

На другой день я к нему с цветами. Хризантемы, двести восемьдесят.

— Да что вы, право, — говорит он и цветов не берет. — Я уж и забыл.

Забыл! А я — нет. Я хожу и думаю: как это — забыл? Меня забыть нельзя. Меня надо простить как следует, с чувством, чтоб гора с плеч. А он отделывается своим «ничего», будто я ему пуговицу оторвал, а не честь при всем подъезде затронул.

Пошло-поехало. То я ему в почтовый ящик записку с извинением, то на площадке караулю. Раз принес банку меда. Он мед диабетический не может — вернул через дверь, вежливо. Я в домовой чат написал публичное покаяние: так, мол, и так, оклеветал достойного человека, приношу извинения при всех жильцах. Мне поставили одиннадцать сердечек и один большой палец. А Аркадий Львович написал два слова: «Не стоит».

Не стоит! Да я, может, только этого и хочу — чтоб стоило!

К концу второй недели он начал меня избегать. Я из лифта — он в лифт не заходит, машет: поезжайте, я следующим. Я во двор — он с лавочки встает и в сторону детской площадки. Раз я его на кассе в «Пятерочке» настиг, с извинением наперевес, так он бросил корзину с кефиром и ушел. Кефир купил я. И отнес ему под дверь. С запиской.

Вчера в чате появилось объявление. От Аркадия Львовича. Первое за три года. «Уважаемый сосед из семьдесят четвертой. Мясорубку я вам простил в первый же день. Прошу вас, ради всего святого, простите наконец сами себя и оставьте меня в покое».

Под объявлением — двадцать сердечек.

Так что извинение мое он до сих пор не принял. Вернее, принял сразу, а вот я — не поверил. Хожу теперь по двору виноватый. Только уже не в мясорубке. А в том, что человек тихо жил, газету читал, рояли когда-то настраивал, — а я его своим раскаянием до ручки довел.

Мясорубка, кстати, отличная. Котлеты — пальчики оближешь. Жена довольна.

Только мне их отчего-то в горло не лезут.