Неожиданный товар, или Как я железную барышню в бесчестии уличал

Вот говорят: касса без кассира — это, гражданин, свобода и полное тебе доверие. Сам себе продавец, сам покупатель, сам, стало быть, и контролер над собственной совестью. Врут, братцы мои. Я через одну такую железную барышню перед целым магазином в воры вышел, честь свою при народе, можно сказать, зубами держал — а под конец сам же ее, честь, в дверях и обронил. Вместе с батоном.

А началось все с кефира.

Зашел я в магазин «Радуга», что у нас на углу, за самой малостью. Кефир да батон. Гостей нет, праздника нет, аппетита особого тоже. Так, к ужину, чтоб живот не бурчал. Смотрю — а живых касс-то и нету. Стоит одна кассирша, Люба, и у той лента порвалась; сидит, чинит, язык от старания высунула. А народ весь согнали к стенке, где в рядок мигают эти самые — самообслуживание. Экран, весы да лампочка сверху. Как светофор, только злее.

Ну, думаю, я человек не отсталый.

Подхожу. Батон покамест сунул под мышку — руки, значит, освободить, чтоб с машиной культурно управиться. Беру кефир, ищу на нем полоску. Полоска нашлась. Черкнул я ею по стеклу — пикнуло. «Восемьдесят девять рублей», — говорит барышня голосом ласковым, будто ты ей рубль в долг дал. И дальше: «Поместите товар в зону контроля».

Поместил.

И тут она мне: «Неожиданный товар в зоне контроля. Уберите последний товар».

Братцы мои. Какой такой неожиданный? Я, что ли, неожиданный? Кефир как кефир, самый обыкновенный, полтора процента. Убрал я его с весов. Она: «Поместите товар в зону контроля». Ставлю обратно. Она снова: «Неожиданный товар». И лампочка сверху — раз! — красным закрутилась. Медленно так, с достоинством. Как маяк над утопающим.

Весь ряд обернулся.

— Гражданин, вы там надолго? — это сзади мужчина в спортивном, с корзиной пельменей. Нетерпеливый народ пошел, все куда-то бегут.

— Я, — говорю, — как все. Это она бунтует.

Стою потею. Снимаю кефир, ставлю кефир. Снимаю — ставлю. Будто гантелю тягаю, честное слово. А барышня знай свое: неожиданный, дескать, товар, и весь разговор. Я ей и так, и эдак. Я его и двумя руками аккуратно опущу, как дитя в люльку, — нет. Я его со стуком припечатаю, для острастки, — нет. Красным крутит, зараза, и молчит, только вздыхает электрически.

Бабка одна из очереди советует:

— А ты картой помаши. Оно, милок, картой любит.

Машу картой. Оно не любит.

Тут я, признаться, вспылил. Это ж какое неуважение к человеку. Я, может, сорок лет честно за все плачу, я, может, копейки чужой в жизни не взял, а меня железка при всем народе в жулики записывает. Обидно. Кровь к лицу пошла.

— Девушка! — кричу. — Барышня! Позовите, у кого совесть есть!

Прибегает наконец живая. Кристина, на груди бирочка. Молоденькая, лет девятнадцати, и глядит на меня, старого дурака, с той особой жалостью, с какой нынче молодые на нас, отставших, глядят. Приложила свою карточку, потыкала пальцем — экран и притих. Лампочка погасла. Стыдно погасла, будто и не она только что орала.

— Готово, — говорит. — Оплачивайте.

Я приложил карту. Пикнуло. «Спасибо за покупку», — сказала барышня. Теперь, вишь, спасибо. А пять минут назад — неожиданный товар.

Вышел я гоголем. Победитель. Всю дорогу до дому сам с собой рассуждал: вот она, техника. Наворотили железа, а простого человека уважить не умеют. Надо, думаю, в книгу жалоб написать. Или в чат. Пусть знают.

Дома жена встречает:

— Кефир взял?

— Взял, — говорю гордо. — Да еще как взял. Я там целый митинг устроил, я им покажу порядок.

— А хлеб?

— И хлеб, — говорю. — Вот же он.

Сунулся под мышку — а там батон. Теплый. Мой. Тот самый, который я, значит, под мышкой всю баталию продержал и через кассу пронес, ни разу не пикнув. Даром.

Вот тебе и неожиданный товар.

Сел я на табурет. Батон на коленях лежит, честный, ноздреватый, семнадцать рублей. И выходит, братцы мои, что во всем магазине один жулик и был. Я. А железная барышня — та единственная, кто это своим стеклянным глазом углядела и на весь ряд честно объявила. Права была, дура железная. Кругом права.

Пошел наутро отдавать семнадцать рублей. Люба-кассирша не поняла:

— За что?

— За совесть, — говорю. — За вчерашнюю.

Взяла. И то ленту чинит.