Недостача по всем мирам

Кладовщик — это диагноз, а не должность.

Генка Порошин это понимал годам к тридцати пяти. Пятнадцать лет на складе стройматериалов в Ленинском районе Новосибирска научили его простой вещи: цифры не врут. Врут люди. А цифры просто молча показывают, что вон те два мешка сухой смеси кто-то унес в багажнике «девятки», и делай с этим что хочешь.

День был как день. Смена, погрузчик, накладные, доширак в обед — тот, который «с курицей», хотя курицу там видели только на этикетке. Генка полез на верхний ярус за поддоном керамогранита. Стеллаж был старый. Все знали, что старый. Составляли акт еще в апреле.

Стеллаж качнулся.

Потом была вспышка — не боль даже, а такое ощущение, будто тебя выдернули за шкирку из собственной жизни, как котенка из коробки. И тишина. Гулкая, ватная, пахнущая почему-то мокрой листвой и дымом.

Генка открыл глаза.

Над ним висело окошко.

Не монитор. Не телефон. Просто в воздухе, полупрозрачное, с ровными синими буквами, будто кто-то запустил программу прямо поверх реальности:

[Инициализация субъекта завершена. Класс не определен. Присвоен базовый: Странник. Уровень 1.]

— Ага, — сказал Генка небу. — Понятно.

Ничего понятно не было. Но что-то говорить надо было, иначе можно и с ума сойти на ровном месте.

Он лежал на мостовой. Настоящей, из кривого булыжника, между которым росла трава. Вокруг — рыночная площадь: телеги, навесы, лотки, мужики в холщовых рубахах, бабы в платках, запах рыбы, навоза и чего-то жареного. Средневековье, если по учебнику. Только у половины прохожих над головами тоже висели маленькие таблички. Имя, циферка уровня. Как ценники.

Вот это его и зацепило. Ценники.

Потому что если ты пятнадцать лет читаешь ценники и накладные, у тебя в голове что-то ломается навсегда, и ты уже не можешь смотреть на мир иначе.

К нему подскочил пацан. Лет двенадцать, чумазый, шустрый — рука сама метнулась к Генкиному карману. Земной рефлекс сработал раньше мысли: пятнадцать лет ловли несунов не пропьешь. Генка перехватил запястье, не сильно, но цепко.

— Э. Куда полез.

Пацан вякнул и растворился в толпе. А над Генкиной ладонью, там, где пацан коснулся, вспыхнуло:

[Обнаружена попытка кражи. +1 к навыку Внимательность.]

— Да ты гонишь, — восхитился Генка. — Тут за это еще и премию дают?

***

Осваивался он быстро. Не потому что герой — потому что жрать хотелось, а желудок мотивирует лучше любого квеста.

Выяснилось, что окошко — оно как программа складского учета, только для всего мира. Ткни взглядом в буханку хлеба — покажет: [Хлеб ржаной. Свежесть: 2 дня. Цена: 3 медяка.] Ткни в меч на лотке — [Меч железный. Прочность 40/60. Цена: 15 серебра.] Прочность сорок из шестидесяти. То есть уже битый, а продают как новый. Знакомая история.

К вечеру Генка понял вторую вещь, куда важнее.

Цены плавали.

Один и тот же мешок с сушеным мясом у одного лотка стоил восемь медяков, у другого — двенадцать. Не потому что жадность. Генка последил. Дело было в том, что местные торговцы цену держали на глазок, по настроению, по морде покупателя. А система-то показывала честную, «базовую» стоимость — ее, похоже, видел только он. Аномалия, не аномалия — а халява.

За три дня Генка перекупал дешево, продавал дорого и с голоду уже не пух. К нему присматривались.

На четвертый день его нашли.

***

Пришли двое. Один — здоровый, в кольчуге, с лицом человека, который бьет первым и не жалеет. Второй — сухой, немолодой, в кожаном фартуке с кучей кармашков. Каптер. Снабженец. Генка таких за версту чуял — у самого морда была такая же, служебная, вечно недовольная.

— Ты тот, кто цены насквозь видит? — спросил каптер. Звали его Морн.

— Допустим.

— Гильдия Серого Молота. Караван. — Морн говорил рублеными фразами, как накладную диктовал. — Уходит через два дня. Провизия тает. Каждую ночь чего-то не хватает. Стража божится — не воры. Следопыт клянется — зверье не подходило. А недостача есть. Второй караван из-за нее в прошлом месяце встал в степи. Люди... не вернулись.

Вот тут у Генки в груди что-то дернулось, как рыба на крючке. Не от страха.

От азарта.

Недостача без следов взлома. Господи, да он это видел двести раз. Это же его родное. Это же классическая пересортица, только с последствиями пострашнее выговора.

— Покажи учетные книги, — сказал он.

Морн прищурился:

— Ты читать по-нашему умеешь?

— Мне не читать. Мне цифры.

***

Амбар гильдии пах зерном и страхом. Морн раскрыл толстую книгу — приход, расход, остатки, все как у людей. Генка провел над строчками ладонью, и система послушно вытянула цифры в воздух, сложила столбиком.

Он смотрел долго. Минут пять. Или десять — кто их считал.

Потом хмыкнул.

Все искали вора, который тащит мешки. Ночью, тайно, через стену. А вор был умнее. Вор ничего не выносил. Вор пересортил.

— Гляди, — Генка ткнул пальцем в воздух. — По книге списано двадцать мешков муки высшего сорта. А на складе — двадцать мешков. Все сходится, да? Стража считает мешки, их двадцать, все спокойны. Только вот эти восемь, — он мазнул рукой, и восемь мешков засветились красным, — не мука. Внутри отруби. Дешевка. Кто-то подменил дорогое дешевым, а разницу — в карман. Караван уходит в степь с половиной жратвы и не знает об этом. Потому и не возвращаются. Не бандиты их жрут. Голод.

Морн побелел.

— Кто, — только и выдавил он.

— А тот, кто книгу вел, — пожал плечами Генка. — Больше некому. Подмену можно скрыть на бумаге, только если ты бумагу и пишешь. У нас это первое правило. Хочешь вора найти — ищи, кто держит перо.

***

Писаря взяли той же ночью — у стены, с последним мешком отрубей, который он не успел спрятать. Он не рычал, не кусался. Просто сел на землю и заплакал, как человек, у которого кончились отговорки. Самое обыкновенное, тошнотворно понятное человеческое жлобство. Из-за него в степи легли люди.

Генке заплатили. Горсть серебра — по местным меркам богатство, по Генкиным ощущениям все равно что тринадцатую зарплату выдали. Морн, кряктя, предложил остаться. Каптером. Хранителем гильдейских запасов.

— Такой глаз, как у тебя, на дороге не валяется, — сказал он. И, помолчав: — И на дороге тебе одному не выжить. Здесь без своих — никак.

Генка согласился. Не от геройства. От усталости и оттого, что впервые за четыре дня кто-то предложил ему угол и понятную работу. А понятная работа — это единственное, что держало его в своем уме.

Вот только когда он пожал Морну руку, окошко мигнуло. По-другому. Не синим — тусклым, ржавым цветом:

[Внимание. Субъект «Странник» получает доступ к скрытым метаданным реальности.]
[Статус изменен: Аномалия.]
[Долг перед миром: не погашен.]

Генка нахмурился. Какой еще долг. Он никому ничего не...

Окошко моргнуло снова. И последняя строчка появилась медленно, буква за буквой, будто ее печатали неохотно, через силу, откуда-то очень издалека:

[Ревизор идет.]

Генка сглотнул.

За пятнадцать лет на складе он знал только одно слово страшнее «недостачи».

Ревизия.

Он поднял голову. Над степью догорал чужой, слишком красный закат. Где-то там, за горизонтом, что-то считало. Медленно, дотошно, сводя дебет с кредитом целого мира.

И Генка почему-то был совершенно уверен, что в этой ведомости он уже вписан. В графу «расход».