Не тот зал, или Как я чужому человеку полжизни в друзья записал

Пригласили меня на юбилей. Устно, по телефону, между делом — оттого, видать, и вся беда.

Юбиляр — Петр Аркадьевич Сундуков, бухгалтер из смежного треста. Человек серый, костюм на нем сидит, как на вешалке, зато заслуженный: двадцать пять лет над одними ведомостями, ни разу не сбился. «Ресторан „Волна“ на Садовой, — говорит он мне в трубку, а трубка трещит, шипит, будто на сковородке. — Зал, братец, синий. К семи ровно».

Синий так синий.

Я человек обязательный. Явился без четверти семь. При галстуке. С коробкою конфет «Мишка на Севере» за рубль сорок — не с пустыми же руками к пожилому человеку.

А в «Волне» этой, надо сказать, залов было два. Синий да зеленый. И вот стою я в вестибюле, а гардеробщик — старичок такой, вида постного, будто ему всю жизнь недодавали, — машет мне куда-то влево. «Туда, гражданин, туда, где музыка». Ну я на музыку и пошел. Музыка — она врать не станет, думаю.

Зашел. Народу — полный зал. Стол буквой «П», на столе заливное дрожит, как студень на морозе, графины с морсом стоят рядами. И только я на пороге замялся — а ко мне уже дама какая-то, вся в бордовом бархате: «Наконец-то! А мы уж думали, не будете! Садитесь, садитесь, вот сюда, к торцу поближе».

Я и сел.

Сел, оглядываюсь. Сундукова моего что-то не видать. Ну, думаю, задерживается юбиляр, оно и понятно — виновнику торжества опаздывать положено, это, можно сказать, его законное право. А между тем встает какой-то гражданин с бокалом и говорит:

— Дорогие товарищи! Сегодня мы чествуем нашего незаменимого Николая Степаныча!

Тут во мне под ложечкой что-то екнуло. Какой еще Николай Степаныч? У меня по бумагам Петр Аркадьевич проходит. Оглянулся я на дверь — а там, за спиной, уж и гардеробщик топчется, и пальто мое куда-то унес, и обратного, стало быть, ходу нет.

А уходить-то, братцы, совестно. Все сидят, жуют, на меня поглядывают приветливо. Встань я да выйди — что подумают? Что человек пришел, конфеты положил, заливного отведал — и деру? Нет. Я гордый. Я лучше досижу.

Досидел.

И мало того что досидел — меня же еще и говорить подняли. Дама эта бордовая наклоняется: «А вы, товарищ, что же молчите? Вы ведь Николая Степаныча старый друг, скажите слово». Откуда она взяла, что я ему друг, — до сих пор ума не приложу. Видать, лицо у меня такое, дружеское.

Встал я. В горле сухо. А отступать некуда — гляжу, весь стол на меня, вилки отложил.

— Товарищи, — говорю. — Николая Степаныча я знаю, можно сказать, всю жизнь.

Потому как имя-то я уже подслушал, а остальное — дело техники. И пошел. Приплел я ему и фронтовую дружбу, и как мы с ним под одной шинелью мерзли, и как он последний сухарь мне отдал в тяжелую минуту. Про сухарь я сам чуть не прослезился. Складно вышло. Одна старушка в углу платочек достала и в него всхлипнула.

— Побольше бы, — говорю, — таких людей, как наш Николай Степаныч!

Зал захлопал. Оркестр туш сыграл. А я стою, красный, довольный, будто и вправду тридцать лет с этим неведомым Николаем Степанычем щи хлебал из одного котелка.

Тут-то он ко мне и вышел.

Сам виновник. Старичок, кругленький, с ушами, как вареники. Подходит, обнимает меня, к пиджаку прижимает. И шепчет на ухо, тихонько, чтоб никто не слыхал:

— Друг ты мой сердечный... А ведь я тебя, убей, не припомню. Но раз ты столько про меня хорошего сказал — значит, был я человек. Стало быть, прожил не зря. Спасибо тебе.

И слеза у него по щеке — настоящая, крупная.

Я рта раскрыть не смог. Так и промолчал.

А Сундуков мой, Петр Аркадьевич, всю дорогу сидел в синем зале, через стенку. Один. С двумя гостями и остывшим судаком. Ждал меня, обиделся, да так на весь трест и раззвонил, что я, дескать, человек ненадежный, слова не держу: на юбилей позвали — не пришел.

Зато Николай Степаныч, говорят, после моей речи ходил в местком и выхлопотал себе к пенсии прибавку. За фронтовые, стало быть, заслуги, которых я ему сгоряча навыдумывал.

Одно слово — уважил человека.

А конфеты мои, «Мишку» за рубль сорок, съели без меня. И даже, черти, спасибо не сказали.